Маркетинговая уловка

      Ангел складывает вещи методично, почти военным порядком. Свитера — ровной стопкой, документы — в отдельный карман ручной клади; небольшая коробка с подарками для друзей аккуратно обёрнута крафтовой бумагой. Чемодан открыт на кровати, словно голодный бегемот, разинувший пасть. Казалось бы, она переехала в квартиру совсем недавно, а вещей столько, будто живёт здесь не меньше трёх лет. И, по её словам, она планирует взять треть с собой в Америку, для совместных фотосессий. — …Жаль, что ты не сможешь провести меня, — произносит она, не оборачиваясь. — Я прилечу в Лос-Анджелес к ночи по местному времени. Ты представляешь? У нас будет семнадцать часов разницы.       Ястреб сидит на подоконнике, свесив ногу вниз. Он лениво крутит перо между пальцами, будто ему скучно, иногда поглядывая на птиц, которые перелетают поклевать к её окну. — Соскучилась по дому? — Конечно, — она улыбается. — Я не была там почти год.Она закрывает чемодан наполовину, потом вдруг вспоминает и достаёт из шкафа тонкую блузку. — Но я вернусь к концу января. Хочу провести четырнадцатое февраля здесь. — Здесь? — он склоняет голову, отвлекаясь от птиц. Стекло приятно холодит висок в душной комнате. — Зачем? — Потому что… — она на секунду останавливается, подбирая формулировку, будто это официальный отчёт, а не признание. — Это мой любимый праздник. И я хочу провести его с любимым человеком. — Любимый праздник? — он хмыкает. — В этот день весь шоколад дарят мужчинам. Ты собираешься завалить меня конфетами? Или ждёшь, что фанатики завалят меня ими, а я отдам всё тебе?       Она медленно оборачивается, не понимая, о чём он говорит. На мгновение она даже засомневалась, что правильно перевела сказанное, или пропустила что-то, пока отвлеклась на косметику. — Что? — Четырнадцатое февраля. День, когда девушки делают признания. Потом, через месяц, мы обязаны вернуть долг. Он говорит об этом тем же тоном, каким обсуждает статистику преступности. До неё доходит: в Японии совсем другие традиции, чем в Америке. — Подожди. Ты про другой праздник. — Он один и тот же, — лениво пожимает плечами Ястреб. — Нет, — она качает головой и невольно улыбается. — В Америке всё иначе. Там это не про долг.       Она садится на край кровати, будто собирается читать лекцию, но её лицо неожиданно озаряет настолько яркая улыбка, что у Ястреба невольно распушаются перья. Обычно эта улыбка не предвещает для него ничего хорошего: изощрённая шутка или трюк-ловушка, на который он раз за разом ведётся. — Только представь: букеты роз, запах выпечки, лёгкая музыка, открытки в форме сердечек, витрины, светящиеся розовым неоном, парочки, которые ходят за ручки, а вечером ужинают при свечах… — она останавливается, просто чтобы снова набрать воздуха в грудь и продолжить. — Воздух настолько наполнен влюблённостью и любовью, что это почти осязаемо. Неужели у вас всё ограничивается обычным шоколадом?       Он смотрит на неё так, будто она описывает чужую планету. Разумеется, он видел видео о том, как люди по всему миру отмечают этот день, но для него это настолько далёкое, что почти неважное. Он же не планирует улететь в Америку или Европу. Это она прилетела в его страну со своими традициями. — Звучит как маркетинговая уловка. — Возможно, но разве ваше четырнадцатое февраля и Белый день — не такая же маркетинговая уловка? — Ястреб мысленно с ней соглашается: в обоих случаях это всего лишь наценка на внимание. — Но мне правда нравится. По моему опыту, даже самые стойкие скалы в этот день становятся сентиментальными, получив анонимную записку.       Он отталкивается от подоконника и проходит по комнате. Кончики крыльев едва касаются пола, задевая разбросанные туфли и сумки. Он представляет описанное: мир розовых пони, сердечек и карамели. От застывшей перед глазами картины сводит челюсти — настолько это сладко. — И ты хочешь вернуться ради этого? Или просто нужен повод? — Я хочу вернуться ради тебя, — исправляет она. — И повод хороший. Обменяемся культурным опытом — должно быть весело.       Он игнорирует первую часть фразы. Как и всегда. Она настолько часто говорит ему о симпатии, что он уже никак не реагирует. Раньше он игнорировал это из-за неясной динамики отношений, а теперь это привычка. — Странно, — произносит он. — В Японии всё проще. Девушка делает шаг, мужчина оценивает и через месяц решает, стоит ли отвечать. Рационально же. — Романтика уровня бухгалтерии. У вас будто эмоциональный диапазон как у ножки от стола, — сухо замечает она. Она встаёт, продолжая собирать сумки. — А у тебя есть любимый праздник, кстати? Он задумывается. Серьёзно задумывается. В Японии столько весёлых праздников, но на большинстве он ни разу не был: то работа героя, то миссии агента. Самый лучший праздник — это выходной. Если в красную дату он не может остаться дома с банкой пива и парой коробок куриных крылышек, то это не праздник. — День награждения героев Топа, наверное, — выпаливает он, приходя к закономерному решению: в тот день его награждают и приглашают на фуршет.       Она смотрит на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но нет — он абсолютно серьёзен. Не было даже тени иронии. — Конечно, — произносит она медленно. — Красная дорожка, камеры, рейтинг, тобой все восхищаются и лезут за автографом. Очень романтично. — Это единственный день, когда система работает так, как хотелось бы мне, — он пожимает плечами. — Ты безнадёжен, — она закатывает глаза, но в этом жесте нет злости. Только усталое принятие. Она тоже плавала в этой луже и понимает, о чём он.

***

      Разница во времени работала на них странно удобно. Когда у неё был вечер, у него начинался патруль. Когда он возвращался с миссии, она просыпалась. — Ты ещё не ложилась? — Жду тебя.       Он выходил на ночные миссии, возвращался под утро — и не спал. Сидел на кухне, облокотившись на стол, и слушал, как она рассказывает про снег — настоящий снег, сугробы, снежные шапки на крышах. Она показывала ему экраном телефона двор, где лепили снеговика. — У вас такого не бывает, да? — Бывает. Иногда пару дней полежит и растает.       Он хотел добавить, что никогда не бегал по двору и не играл в снежки и никогда не лепил снеговика — даже если бы в его префектуре были горы снега по колено. Но промолчал, чтобы не спугнуть её веселье, которого сейчас ему не хватает рядом.       Она присылала фотографии из Бостона: ёлка, ломящаяся от шариков и мишуры, подарки, разложенные под ней; друзья в парных свитерах, красные стаканчики с глинтвейном, тарелки с индейкой и пирогами.       Он приближал каждое фото, рассматривая людей вокруг неё, представляя, где бы стоял он. Так много счастливых лиц рядом с ней. Почему она вообще прилетела в Японию, если у неё счастливая семья в Америке? Он никогда не спрашивал её об этом, думая, что на родине она такая же одинокая, как и он в Кюсю.       В ответ он отправлял снимки с приёмов и презентаций — в костюмах от брендов, которые охотно одевали его на официальные выходы; бэкстейдж со съёмок: визажисты, свет, чужие руки, поправляющие меховой воротник; ночной город с высоты птичьего полёта — огни, разрезающие тьму. Сообщения приходили с задержкой: иногда в три часа, иногда в шесть, иногда через полдня.       Он привык открывать чат первым делом, как только проснётся или освободится от геройских обязанностей. Привык проверять, была ли она онлайн, ожидая звонка по видеосвязи или нового фото.       Если день выдавался менее загруженным, он проверял сообщения каждые десять минут. Эта разница в часовых поясах раздражала. И рука, тянущаяся к телефону, тоже раздражала. Они ведь приятели и бывшие товарищи по несчастью — ему должно быть всё равно, как у неё дела. Но он скучал по её нелепым прозвищам, которые она использовала, когда хотела что-то от него; по спонтанным появлениям у него дома с новой бестолковой идеей, чем занять вечер. И так трудно признать это даже мысленно.       Он пару раз хотел написать ей, что скучает, но стирал текст и откладывал это на завтра. Пока утром не прочитал сообщение от неё: Ангел: Я скучаю (⊙⁠﹏⁠⊙)       Пальцы быстро набрали «Я тоже», но сразу стёрли написанное. Слишком просто. Он и так не до конца честен с собой, а теперь будет врать ей? «Скучаю» — слишком простое слово, чтобы описать шторм внутри. Ястреб: Прилетай скорее.

***

      Ангел прилетела вечером — с тем самым пустым взглядом после долгого перелёта, когда тело уже здесь, а голова ещё где-то над океаном. В зоне прилёта она заметила его сразу. Трудно не заметить перья крылатого героя, старающегося слиться с толпой. И даже в повседневной одежде его видно за милю.       Она налетела на него с прыжка, обнимая за шею и закидывая ноги на его бёдра. Он подхватил её рефлекторно, но не обнял в ответ. Просто поставил на землю и забрал ручную кладь так, будто это часть его обязанностей. — Ты правда пришёл, — выдохнула она, и в голосе скользнуло облегчение. — Я уже распереживалась, как буду тащить все эти сумки через пол-Японии. — Я же написал, что встречу, — сухо ответил он и наклонился чуть ниже. — Держись крепче. Чемоданы поедут на такси. — Серьёзно? — она попыталась рассмеяться, но получилось только устало. — Ты оплатил такси чемоданам? Это какой-то новый уровень ухаживаний. — Твои чемоданы не умеют летать. Или предлагаешь привязать ко мне тележку?       Он поднял её легко — просто как герой, который сотни раз вытаскивал людей из завалов и пожаров. От него пахло холодным воздухом улицы и чем-то нейтральным, аптечным, будто он успел заскочить в медпункт между делом и аэропортом.       Токио снизу светился ровно так, как он присылал ей на фотографиях: сетка огней, тёмные полосы рек, редкие вспышки вывесок и шум машин, доносящийся почти до облаков. Только теперь это было под ногами, а не в чате мессенджера.       Дома она добралась до кровати, как до финишной линии. Скинула обувь, даже не развязав шнурки, и рухнула лицом в подушку. Девять часов перелёта выжали её до сухого остатка.       Ястреб тем временем возился с её сумкой в прихожей: раскладывал, сортировал, удивляясь, откуда он знает, где что лежит. Он даже не подозревал, насколько хорошо выучил её пространство, проводя в её квартире по несколько часов в неделю. — О боже, я жива, веришь? — пробормотала она в подушку. — Ненавижу долго сидеть. — Ты дышишь, — отозвался он из коридора. — Значит, жива.       Она приподнялась на локтях: волосы растрепались, глаза щурились от усталости. И всё равно мысль, которую она держала в голове с декабря, вылезла как канарейка из клетки. — Слушай, о четырнадцатом февраля. Мы должны заранее забронировать столик. Я нашла пару мест с видом на город. Можем выбрать вместе.       Он молчал, будто не услышал её голоса из спальни. Она услышала в этой паузе всё: «я забыл», «я не думал», «это неважно». Ещё перед вылетом она поняла, что он не заинтересован в «маркетинговой уловке».       Ястреб вошёл в спальню с её рюкзаком в руках и остановился, будто не знал, куда его поставить. Ответить нужно — иначе она повторит вопрос, и он точно не сможет выпрыгнуть в окно и упорхнуть. — Я забыл, — сказал он честно. — У меня миссия на тринадцатое. — На тринадцатое? — переспросила она и тут же попыталась просчитать, как будто планирование может победить реальность. — Ну… тогда четырнадцатого вечером. — Нет, — коротко ответил он. Это «нет» прозвучало резко. Даже у него побежали мурашки по спине. — Почему? — она старалась говорить спокойно. — Это же не обязательно ресторан. Можно дома. Закажем еды, включим какой-нибудь стрим. Я даже согласна смотреть то, что ты обычно смотришь, хотя у тебя вкус… — Четырнадцатого я буду восстанавливаться. — От миссии? — она уже знала ответ, но всё равно спросила. — От всего, — добавил он. — Если тринадцатое пойдёт по плану, четырнадцатое я проведу как подбитая птица. Мне будет не до посиделок. Он сказал это так буднично, будто говорил о погоде. И в этом было самое неприятное.       Ангел на секунду замолчала, удерживая лицо. Её взгляд скользнул по его плечам, по крыльям, по следам усталости, которые он пытался не демонстрировать, и будто бы сразу нашёл оправдание, которое можно поставить между собой и разочарованием. — Поняла, — кивнула она. — Ладно. Тогда… в следующий раз.       Она улыбнулась, чтобы не сделать паузу тяжёлой. Чтобы не превратить возвращение домой в выяснение отношений в первый же вечер. Чтобы не выглядеть капризной девчонкой, которой не подарили желаемый праздник. — Я просто… думала, что раз я вернулась… — начала она и оборвала себя, делая вид, что зевает. Она бы хотела договорить: «…то ты соскучился». — Всё. Я отключаюсь. Я вообще не существую следующие двенадцать часов. — Спи, — сказал он. Тон мягче не стал, но в слове всё же было что-то похожее на заботу. — Я дождусь такси с чемоданами и полечу к себе.       Она снова упала лицом в подушку. Снаружи — послушная, понимающая: ведь она когда-то была в его шкуре. Внутри — неприятный осадок, будто её ещё раз, аккуратно и без злобы, отодвинули на второе место. И самое обидное было даже не то, что он отказал, а то, как легко это у него получилось.

***

      Утро четырнадцатого февраля началось с потолка. Ястреб лежал, не моргая, и смотрел на светодиодную ленту, будто она могла объяснить, почему тело ощущается чужим. Спина ныла тупо и глубоко, плечи тянуло так, словно к спине привязали мешок песка. Миссия тринадцатого прошла «по плану». План просто не включал в себя отсутствие боли.       Он медленно вдохнул. Раньше в такие утра было иначе. Не потому, что миссий не было — они как раз были всегда, до геройской карьеры и после невероятного успеха. А потому, что ночью рядом лежала Ангел: она спала беспокойно, но ладони всегда находили его автоматически. Её причуда снимала воспаление, выравнивала пульс и гасила спазмы. Он просыпался почти целым.       Он перевернулся на бок. Тело отозвалось короткой вспышкой боли. «Нормально», — мысленно отрезал он. Он привык к ощущениям похуже. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Он перевернул его машинально — проверить время.       Четырнадцатое февраля. Мысль не сразу закрепилась. Просто дата. Потом её голос в сознании: «Мы должны заранее забронировать столик», «Можно дома. Закажем еды», «Это мой любимый праздник». Он закрыл глаза. Сколько раз она говорила, что любит его? Сколько раз делала это первой? Сколько раз он отшучивался или игнорировал?       Он думал, что поступает правильно. Рационально. Что не даёт ей слишком глубоко привязаться к человеку, который в любой момент может не вернуться с миссии. Что спасает её от лишних проблем. На деле он просто пользовался тем, что она рядом: заботой, лечением, смехом, терпением. Он не просил, но и не отказывался. Два плюс два сложились с неприятной простотой.       Если бы какой-то парень поступал так с ней — принимал признания, пользовался теплом, но при этом игнорировал чувства, — он бы этому парню провёл экскурсию по водоёмам Кюсю.       Осознание было настолько прямым, что захотелось ударить себя. Реально — не фигурально. Он резко сел на кровати. Мир качнулся. Боль отозвалась в спине. Она вернулась ради него, планировала, ждала. А он даже не собирался вставать с постели. Телефон снова оказался в руках. Он открыл поисковик: «Доставка цветов Кюсю».«Розы купить».«Декор: сердечки, 14 февраля».       Пальцы двигались быстрее, чем мысли. Если она говорила про розы — будут розы; если говорила про столик с видом — будет вид; если говорила про атмосферу — он создаст её, даже если придётся вбить её в пространство силой.       Это минимум. Минимум, который он может сделать до того, как выпьет обезболивающее и снова станет функциональным.

***

      Квартира быстро перестала выглядеть как гнездо сороки. Он снял большую часть гирлянд из страз и бусин, убрал ненужные документы, фигурки со стенда и плюши с кровати. Вместо этого прикрепил сердечки из самоклеящейся бумаги, а на полки высыпал крошечных мишек, годящихся на брелоки. Он хотел взять одного, но в спешке даже не прочитал, что заказывает.       Он вскрыл пакет с лепестками — и сразу пожалел. Они не красиво легли, как в рекламе. Они разлетелись, прилипли к полу, к его носкам, к влажной коже рук: стоило наступить, коснуться или неаккуратно взмахнуть крыльями. — Идиотизм, — пробормотал он себе под нос.       Он всё равно разбрасывал дальше: дорожкой от двери прихожей к спальне, к журнальному столику, который обычно служил для ноутбука и папок. Сегодня он вытащил всё лишнее и накрыл его тем, что смог собрать быстрее всего: суши, сашими, лапша в контейнере, куриные крылышки — потому что это единственное, что у него ассоциируется с «праздничным». А ещё он просто не нашёл, что едят американцы в День всех влюблённых.       Свечи… он нашёл только парочку. Какие-то маленькие, ароматизированные — оставшиеся после её рукоделия «от скуки». Судя по запаху, они должны были пахнуть корицей и шоколадом. Он поставил их рядом с палочками и соусом — и это выглядело особенно жалко.       Дальше были сердца. Пластиковые, дешёвые, ярко-розовые — те самые, на которые он бы раньше не посмотрел. Он нашёл их в ближайшем магазине вместе с рулоном двусторонней ленты. Лепить их оказалось сложнее, чем он думал. Лента липла к пальцам, сворачивалась, рвалась. Сердца отваливались и падали на пол. Он наклонялся за ними — и спина мгновенно напоминала, почему он вообще должен был сегодня неподвижно лежать.       Минут через двадцать он вспотел так, будто отработал полноценную кардио-тренировку. Минут через тридцать у него уже подрагивали руки — не от физической нагрузки, а от злости на свои кривые пальцы. И как у Ангел получалось делать такие вещи? Для такой задачи ему нужна, как минимум, ещё одна пара рук или команда людей.       И всё равно он продолжал. Потому что это он сам виноват, что не подумал об этом заранее. Он вообще не думал об этом с декабря, пока она была в Америке и выискивала, куда сходить вместе.       Когда всё наконец оказалось хотя бы похоже на то, что он видел в её описаниях, он остановился посреди комнаты и оглядел результат. Увидев это, он бы расстроился, но сейчас лучше сделать не может.       Он взял телефон со стола и проверил, когда она была в сети. Странно: она сегодня ему не писала, хотя онлайн была в последний раз час назад. Ястреб: Можешь прийти? Ты мне срочно нужна.       Сердце ударило в горле. Сейчас их не разделяло семнадцать часов разницы: либо она ответит в течение пяти минут, либо он идиот и обидел её. Ангел: Скоро буду.       У него максимум десять минут. Этого хватит, чтобы освежиться и не выглядеть как уличный голубь. Он снял одежду по пути в ванную, включил воду. Горячая струя ударила по плечам — и на секунду стало легче. Зеркало показало выражение лица, полное непонимания собственных действий.       Он вытерся, натянул чистую футболку. Приводя волосы в порядок руками, внезапно поймал себя на том, что думает, как ей понравится. Интересно, как часто об этом думает Ангел, собираясь к нему? Крылья уловили щелчок замка. Она всегда открывала тихо, прокрадываясь к нему как воровка, просто чтобы держать его в тонусе. Пусть это и вошло в привычку, она раз за разом находила новые способы напугать. — Я пришла, — сказала Ангел из коридора. Она пришла не налегке: мини-аптечка в руках, будто она всё ещё верила, что он написал «срочно» только ради перевязки. И коробка снежно-белых конфет, спрятанных под кокосовой пудрой. Рекламщики когда-то сделали из них обязательный атрибут признаний, будто без этих шариков признание обречено на отказ.       Он сделал шаг вперёд — и она замерла, заметив, что он выходит из ванной: мокрый, тёплый, без повязок и без того вида, который обычно заставляет её сердце сжаться. — Ты… — она прищурилась. — А где кровь? Я думала, что приду и буду собирать тебя по частям. — Позже, — коротко сказал он.       Она успела только моргнуть, когда он подхватил её на руки. — А? — возмутилась она, но в голосе уже слышался смех. — Так сильно рад меня видеть, птичка? — Конечно, — ответил он и пошёл вглубь квартиры.       Аптечка слегка стукнулась ему в плечо, коробка с конфетами зашуршала. Она рефлекторно обняла его за шею, чтобы не выронить всё это на пол. — Ястреб… — начала она, и тон стал осторожнее. — Ты уверен, что тебе можно… — Молчи, — сказал он на выдохе. — Просто… молчи секунду.       Он толкнул дверь спальни. И внёс её внутрь, ставя на ковёр из лепестков. Она стояла так несколько секунд, не шевелясь. Ещё секунда, и она залилась раскатистым смехом, будто услышала убойную шутку. — Что смешного? — удивлённо спросил он.       Ангел пыталась вдохнуть между приступами смеха. Она осмотрелась: лепестки, криво приклеенные сердца, две одинокие свечки, столик с суши и куриными крылышками, которые выглядели особенно нелепо на фоне розового пластика. — Прости… — выдохнула она, утирая слёзы. — Это… это так трогательно, что почти больно. И выглядит… — она снова засмеялась, — как сцена из очень бюджетного порно. — Я старался. — Я вижу, — она тут же перестала смеяться и шагнула ближе. — И именно поэтому это лучше любого ресторана.Она вдруг стала серьёзной. — Знаешь, я сегодня утром решила: всё, перестаю быть удобной. Думала, хватит жить во френдзоне — пора двигаться дальше. — Ты что? — Ага, — кивнула она, мягко улыбаясь. — Планировала быть взрослой, самостоятельной женщиной без глупых надежд.Она обвела рукой комнату. — Но ты, кажется, в последний момент всё-таки научился считать до двух.       Он хотел что-то сказать, объяснить или признаться, но она не дала. Просто шагнула вперёд и обняла его так крепко, будто проверяла, настоящий ли он. — Спасибо, — прошептала она ему в шею.       Потом поцеловала. Сначала осторожно, потом ещё раз — и ещё. Как будто навёрстывая все месяцы, когда он делал вид, что ничего не замечает. Она потянула его к кровати. Он поддался — больше от неожиданности, чем от осознанного решения. Лепестки зашуршали под ногами. Они опустились на матрас.       Её руки скользнули по его плечам, по спине — аккуратно, помня о миссии. Она углубила поцелуй, запуская пальцы в волосы. Ноги будто сами запрокинулись ему на поясницу. — Ангел… — выдохнул он. — М? — она не отстранилась, продолжая усыпать его мелкими поцелуями. — Я не… — он замялся. — Я вообще не думал, что четырнадцатое февраля включает… это. Я не покупал презервативы.       Она замерла. Медленно подняла голову и посмотрела на него так, будто перед ней редкий вид птицы, занесённый в Красную книгу. — Ты серьёзно? — Я думал, это про… ужин.       Она пару секунд молча изучала его лицо, потом фыркнула. Он смутился — редкое, почти невозможное выражение. — Ты самая невинная хищная птица в мире. — Я не планировал… — И не получишь, — перебила она мягко, но с улыбкой. — Даже если бы планировал. Ты еле стоишь. Я не собираюсь тебя добивать в буквальном смысле.Она снова легла рядом, прижавшись к нему, но теперь уже спокойнее. — Сначала ты восстановишься, а потом я буду объезжать тебя как лошадь. Хм… получается, ты пегас?       Он выдохнул, и в этом выдохе было одновременно облегчение и лёгкое разочарование, которое он не успел скрыть. Она это заметила. — О, — протянула она с хитрой улыбкой. — То есть мысль всё-таки появилась? — Я… — он замолчал, думая, как перевести тему. — Я весь день ничего не ел.       Она приподнялась на локте и перевела взгляд на столик. Только сейчас она принюхалась к запаху жареного, ароматизатора от свечей и цветов. — Ладно. Сначала ужин, а потом я буду всю ночь обнимать и целовать тебя, пока не усну.       Он прижал её к себе, выдыхая горячий воздух ей в макушку. Ангел довольно мурлыкнула, прижимаясь ближе. С сердца упал тяжёлый камень, который он слишком долго игнорировал.