Лишние скелеты, или...Дракон, который ждал

Иногда, чтобы обрести человеческое сердце,

нужно сначала отрастить драконью чешую.

Это случилось не вдруг. Дракон не любил перемен. Он любил, когда золото лежит ровными стопками, книги стоят в алфавитном порядке, а скелеты в шкафу — по росту. Перемены пахли пожаром и грозой, и Дракон предпочитал наблюдать за ними со стороны, лениво щурясь на солнце. Поэтому, когда у него заболела чешуя, он решил, что это просто старость. — Ты не старый, — сказал Тэ, прикладывая прохладную ткань к драконьему боку. — Ты в расцвете сил. — Мне четыреста двадцать три года, — мрачно ответил Дракон. — Это, как если бы тебе было восемьдесят. — Мне двадцать семь. — Вот именно. — Ты дракон. У вас по-другому считается. — У нас считается, что если чешуя чешется, значит, линька. А если чешется так, что хочется содрать всю шкуру, значит, что-то не так. Тэ убрал ткань и внимательно осмотрел место, которое Дракон терся о стену последние три дня. Чешуя там потускнела, а по краям обозначилась тонкая золотистая кайма. — Это красиво, — сказал Тэ. — Это больно. — Хочешь, поглажу? — Хочу, чтобы это прекратилось. Тэ погладил. Дракон зашипел, дернулся, но не ушел. — Ты горячее, чем обычно, — заметил Тэ. — Я всегда горячий. — Нет, сейчас по-другому. — Тэ нахмурился. — Ты пил сегодня? — Вода закончилась. — Я принесу. — Не надо. Я сам схожу ночью, когда станет прохладнее. — Ты дойдешь? — Я дракон. Я везде дойду. К вечеру жар усилился. Дракон лежал пластом на лежанке, раскинув крылья, и тяжело дышал. Чешуя на боках вздулась, золотистая кайма расползлась шире, и Тэ, сидящий рядом, с ужасом заметил, что она пульсирует. — Я за лекарем, — сказал он, вскакивая. — Стой. — Дракон приоткрыл глаз. — Какой лекарь лечит драконов? — Самый лучший. — Таких нет. — Тогда я принесу воды. Трав. Льда. — Тэ. — Что? — Сядь. Тэ сел. Дракон смотрел на него долго, очень долго, и в его зрачках горело что-то странное — не золото, а что-то другое. — Я знаю, что это, — сказал он. — Я думал, это не про меня. — Что? — Оборотничество. Древняя кровь. Моя бабка умела принимать человеческий облик, но это считалось позором. — Позором? — Драконы не должны притворяться людьми. Люди — еда, добыча, иногда — угроза. Но не мы. — А сейчас? Дракон помолчал. — Сейчас я не знаю, кто я. Тэ взял его за коготь. — Ты — тот, кто принес мох для чужой дочери, — сказал он. — Ты — тот, кто спасал мои книги двадцать семь лет. Ты — тот, кто храпит на моей подушке и считает это нормой. — Я все еще дракон. — Ты всегда будешь драконом. Даже если чешуя отвалится и вырастут руки. — У людей нет чешуи. — У тебя будет. — Это отвратительно. — Это ты. — Тэ сжал коготь. — А ты не отвратительный. Дракон закрыл глаза. — Останься, — попросил он. — Пока это не кончится. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Тэ остался. Ночь была долгой. Дракон метался на лежанке, чешуя трескалась и опадала, обнажая бледную, непривычно мягкую кожу. Тэ сидел рядом, менял холодные компрессы, шептал что-то бессвязное и держал за коготь, который медленно, позвонок за позвонком, превращался в человеческие пальцы. Под утро Дракон затих. Тэ не смотрел. Он сидел, уставившись в стену, и боялся повернуть голову. — Тэ, — раздался голос. Незнакомый. Хриплый. Человеческий. Тэ повернулся. На лежанке, укутанный в остатки драконьей чешуи, сидел парень. Ему можно было дать лет двадцать. Может, чуть больше. Тонкие черты лица, острые скулы, глаза — все еще драконьи, золотые, с вертикальным зрачком. Волосы — пепельные, с прядями цвета старого серебра. Он кутался в чешую, как в плащ, и смотрел на свои руки так, будто видел их впервые. — Я… — сказал он. — У меня пальцы. — Да, — ответил Тэ. Голос у него сел. — Пять штук. На каждой руке. — Обычно так и бывает. — Я думал, будет шесть. — Только у мутантов. — Я дракон. Я мог бы быть мутантом. — Ты не мутант. Парень поднял глаза. В золотых зрачках плескалась такая растерянность, что у Тэ сжалось сердце. — Я не знаю, как это делать, — сказал бывший Дракон. — Ходить. Говорить ртом. Есть, не поджигая тарелку. — Я научу. — Зачем тебе это? Тэ подвинулся ближе. Осторожно, будто приручал дикого зверя, протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была теплой, почти горячей, и под пальцами билась тонкая, быстрая жилка. — Затем, — сказал Тэ, — что я обещал. — Обещал остаться. — Остаться с тобой. Не с твоей чешуей. Не с твоими крыльями. С тобой. Парень смотрел на него долго, очень долго. А потом — медленно, неуверенно — наклонил голову и прижался щекой к его ладони. — Я боюсь, — прошептал он. — Я никогда не был человеком. — А я никогда не был драконом. — Тэ улыбнулся. — Будем учиться вместе. Они просидели так до утра. Утром Тэ принес одежду. — Это моя, — сказал он, протягивая стопку ткани. — Старая. Растянутая. Должно подойти. — Я не буду это носить. — Будешь. — Это мягкое. И пахнет тобой. — И? — И это странно. — Ты вчера лежал голый в чешуе и не жаловался. — Я был в шоке. — Сейчас ты в шоке, но оденешься. — Почему ты командуешь? — Потому что у меня есть опыт жизни в человеческом теле, а у тебя нет. — Тэ сунул ему в руки рубашку. — Надевай. Дракон — теперь уже не Дракон, а кто? — надел. Рубашка оказалась велика на плечи, но в груди сходилась. Штаны пришлось подвернуть в три раза. Волосы лезли в глаза и пахли дымом. — Я похож на пугало, — мрачно сказал он. — Ты похож на дракона, который впервые надел штаны, — ответил Тэ. — Это мило. — Мило? — Очень. — Я сожгу твою одежду. — Не сожжешь. У тебя больше нет огня. Дракон — Чонг-Ук, решил Тэ про себя, нужно же его как-то называть — уставился на свои руки. Покрутил пальцами. Сосредоточенно нахмурился. Из кончиков пальцев вырвалось крошечное колечко дыма. — Есть огонь, — сказал он с тихим торжеством. — О боги, — выдохнул Тэ. — Ты подпалил мою любимую рубашку. — Она все равно была старая. — Это была рубашка моего отца. — Твой отец был мудак. — Это не отменяет того, что ты прожег в ней дыру. — Я зашью. — Ты не умеешь шить. — Научусь. Тэ посмотрел на него. На дымящиеся пальцы, на взлохмаченные серебряные волосы, на золотые глаза, в которых плескался вызов и страх. — Ты невозможный, — сказал Тэ. — Я знаю. — Чонг-Ук улыбнулся — впервые за утро, неуверенно, криво. — Ты уже говорил. Первые дни были странными. Чонг-Ук учился ходить, не цепляясь за стены. Учился есть вилкой, а не хватать мясо зубами. Учился не выпускать когти, когда злился, и не дымить, когда волновался. Тэ учился не пялиться. Это было трудно. Потому что Чонг-Ук в человеческом облике оказался… другим. Не красивым в привычном смысле — слишком острые черты, слишком бледная кожа, слишком странный разрез глаз. Но Тэ ловил себя на том, что смотрит на него минутами, забывая дышать. — У меня чешуя на лопатках? — спросил Чонг-Ук, поймав его взгляд. — Нет. — А что? — Ничего. — Тэ отвернулся к очагу. — Просто задумался. — Ты врешь. — Не вру. — У тебя уши красные. — Это от огня. — Огонь в другой стороне. — Отраженный. Чонг-Ук помолчал. — У тебя тоже уши краснеют, когда ты врешь, — сказал он. — Я заметил. — У меня нет ушей. — Есть. Два штуки. И они сейчас пунцовые. Тэ швырнул в него полотенце. Чонг-Ук поймал. Не руками — рефлексом, перехватив ткань когтями, которые так и не научился прятать до конца. — Ты злишься, — сказал он. — Я не злюсь. — Ты красный. — Это румянец. — От стыда? — От смущения, — выпалил Тэ и тут же прикусил язык. Чонг-Ук замер. — Смущения? — переспросил он. — Чего тебе смущаться? — Ничего. — Тэ вскочил. — Мне нужно проверить коз. — Козы вчера сбежали. Ты сам сказал, что они ушли на южный склон и вернутся, когда захотят. — Тогда проверить барсов. — Барсы спят. — Тогда… тогда… — Тэ. Тэ остановился у выхода. Стоял спиной, вцепившись в дверной косяк, и не оборачивался. — Ты смущаешься, когда смотришь на меня, — тихо сказал Чонг-Ук. — Почему? — Потому что ты смотришь в ответ. — Куда мне смотреть? — На золото. На книги. На скелетов. — Скелеты не смотрят. — Вот и смотри на них. — Они не смотрят, — повторил Чонг-Ук. — А ты смотришь. И уши у тебя красные. Тэ закрыл глаза. — Ты знаешь, почему, — сказал он. — Ты не глупый. — Я не знаю. — В голосе Чонг-Ука вдруг проступила та самая драконья древность, глубокая и темная. — Я никогда не был человеком. Я не знаю, как это работает. Когда я смотрю на тебя, у меня внутри становится горячо. Не как огонь — по-другому. Как будто золото плавится, но не течет. Я не знаю, что это. Тэ обернулся. Чонг-Ук стоял посреди пещеры, сжимая в пальцах мокрое полотенце, и смотрел на него так, будто от ответа зависела его жизнь. — Это называется нежность, — сказал Тэ. — Или привязанность. Или… — Или? — Или любовь. Чонг-Ук моргнул. — Любовь, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Я читал о ней. В книгах. — И что ты понял? — Ничего. Там было написано, что от нее совершают глупости. Умирают. Убивают. Пишут стихи. — Еще пишут стихи? — Плохие. Рифмы хромают. Тэ не выдержал и рассмеялся. — Ты читал любовную лирику и критиковал рифмы? — Я дракон. Я критикую всё. — А про нас ты читал? — Про нас нет. Про нас никто не писал. — Напишут. — Ты напишешь? — Я пишу дневники, не стихи. — Напиши стихи. Плохие. С хромыми рифмами. — Зачем? — Чтобы я знал, что это правда. Тэ подошел ближе. Остановился в шаге, глядя снизу-вверх — Чонг-Ук в человеческом облике оказался выше на полголовы. — Это правда, — сказал он. — И без стихов. — Откуда мне знать? — Я здесь. Я не ушел. Я смотрю на тебя и краснею, как подросток. Я храню твои скелеты и твои книги и твоих дурацких коз, которых ты отказываешься признавать. — Козы не мои. — Козы твои. И барсы твои. И девочка с карими глазами, которая поправилась благодаря тебе, — твоя. И шкаф, который ты заполняешь спасенными жизнями, — твой. И я. Чонг-Ук смотрел на него. В золотых глазах плескалось что-то огромное, древнее, едва удерживаемое внутри. — И ты? — переспросил он. — Мой? — Я твой, — сказал Тэ. — С того самого дня, как ты читал книгу на горе, а я стоял в кустах и не мог отвести взгляд. — Ты стоял в кустах? — Три часа. — Я думал, это ветер шумит. — Это был я. Я замерз, промок и отморозил себе все, что можно отморозить, но уйти не мог. — Почему? — Потому что ты переворачивал страницы так осторожно, будто они были живыми. И у тебя было мокрое крыло, и ты на него даже не смотрел. Ты просто читал. И я подумал: вот оно. Вот тот, ради кого стоило убивать тридцать три рыцаря. Чонг-Ук молчал очень долго. — Я не знал, — сказал он наконец. — Я не говорил. — Почему? — Боялся. — Чего? — Что ты не захочешь быть чьим-то. Что драконы не бывают чьими-то. — Драконы не бывают, — сказал Чонг-Ук. — А я бываю. Он протянул руку — все еще с когтями, все еще дымящуюся на кончиках пальцев — и осторожно, словно Тэ мог рассыпаться, коснулся его щеки. — Я твой, — сказал он. — Если ты этого хочешь. Тэ перехватил его запястье, прижался губами к дымящимся пальцам. — Хочу, — выдохнул он. — Всю жизнь хотел. Только не знал, что это ты. Они стояли посреди пещеры, среди разбросанной чешуи и скомканных одеял, и Чонг-Ук учился быть человеком — медленно, неуклюже, сбиваясь на каждом шагу. Тэ учился быть любимым. Это оказалось труднее, чем убивать рыцарей. — У тебя ресницы длинные, — сказал Чонг-Ук, разглядывая его в упор. — Я раньше не замечал. — Ты раньше смотрел сверху вниз. — А сейчас? — Сейчас ты смотришь прямо. — Мне нравится. — Что именно? — Смотреть прямо. Видеть твои глаза. Они серые. Как тучи перед грозой. — Ты сравниваешь меня с непогодой? — Это комплимент. Я люблю грозу. — Ты говорил, что боишься грозы. — Боюсь. И люблю. Это не исключает друг друга. Тэ улыбнулся. — Ты невозможный. — Я знаю. Чонг-Ук наклонился и поцеловал его. Неуклюже, как все, что он делал в человеческом теле, — слишком быстро, слишком порывисто, задев носом скулу. Но Тэ притянул его ближе, и во второй раз получилось лучше. На третий — совсем хорошо. — У тебя губы мягкие, — сказал Чонг-Ук, отстраняясь. — У всех людей мягкие. — У тебя мягче. — Ты сравнивал? — Только с конюхом. Четырнадцать лет назад. — Я польщен. — Должен быть. Тэ зарылся пальцами в серебряные волосы, потянул, заставляя Чонг-Ука наклонить голову. — Я тебя ударю, — прошептал он. — А потом поцелуешь? — А потом поцелую. — Я согласен на оба варианта. Тэ ударил. Легко, по плечу, почти ласково. А потом поцеловал — долго, глубоко, так, что у обоих перехватило дыхание. Где-то в углу пещеры валялась прожженная рубашка. На лежанке лежала подушка с отпечатком драконьей головы. В шкафу тихо лежали скелеты, и череп с золотым клыком смотрел в стену, деликатно отворачиваясь. — Я люблю тебя, — сказал Чонг-Ук. — Я знаю. — Ты должен ответить. — Я люблю тебя. — Тоже знаю. — Откуда? — Ты смотришь. И уши у тебя красные. — Это от счастья. — Я сделал тебя счастливым? — Да. — Хорошо. Чонг-Ук помолчал. — Это лучше, чем золото, — сказал он. — Лучше, чем книги. Лучше, чем все скелеты в мире. — Что именно? — Ты. Смотришь. С красными ушами. Тэ рассмеялся и уткнулся лицом ему в плечо. — Ты невозможный, — сказал он в ткань рубашки — новой, не прожженной, купленной в деревне за пучок синего мха. — Я знаю, — ответил Чонг-Ук. — Но теперь я твой. В пустом шкафу появилась новая полка. Чонг-Ук долго выбирал, что туда положить. Перебрал все сокровища, пересмотрел книги, перещупал каждый камешек с ручья. Тэ сидел на лежанке и наблюдал за ним с улыбкой. — Ты слишком серьезно к этому относишься, — сказал он. — Это важно, — буркнул Чонг-Ук. — Это память. — О чем? — О нас. Он долго колебался. А потом достал из-за пазухи маленький, мятой формы дракончик — ночник, тот самый, с которым Тэ не расставался в детстве. — Ты сохранил его, — выдохнул Тэ. — Я сохранил всё. — Где ты его взял? — В замке. В ту же ночь, когда забрал книги. — Тридцать три года назад. — Двадцать семь. — Ты хранил его двадцать семь лет. — Ждал, когда пригодится. Тэ смотрел на ночник. Маленький, нелепый, с отбитым крылом и стертой краской. Его мать купила его на ярмарке за три медяка, когда Тэ было пять лет, и он впервые признался, что боится темноты. — Это не память о нас, — тихо сказал Тэ. — Это память о ней. — И о тебе, — возразил Чонг-Ук. — О тебе, который боялся темноты. О тебе, который вырос и перестал бояться. О тебе, который пришел в мою пещеру и остался. Он поставил дракончика на полку. — Теперь это память о нас, — сказал он. — Потому что ты — это она. И я — это ты. И мы — это мы. Тэ подошел, встал рядом. Взял дракончика в руки, погладил отбитое крыло. — Ему нужен ремонт, — сказал он. — Я починю. — Ты не умеешь. — Научусь. — Спасибо. — Не за что. Они стояли у шкафа, и закатное солнце золотило их волосы — пепельные и темные, рядом, вперемешку. — Чонг-Ук. — Мм? — Когда ты вернешь свой облик? — Не знаю. Говорят, оборотничество — это не навсегда. Я могу перекидываться обратно, когда захочу. Но пока не хочу. — Почему? — Потому что сейчас я могу тебя обнимать. — Драконы тоже обнимают. — Крыльями. Это не то. — А что — то? Чонг-Ук обернулся, притянул Тэ к себе, обхватил руками — не когтями, не крыльями, просто руками. — Вот это, — сказал он. — Когда мы одного роста. Когда я вижу твои глаза. Когда могу поцеловать тебя, не наклоняясь. Он поцеловал. Тэ закрыл глаза. — Я люблю твой драконий облик, — прошептал он в перерыве между поцелуями. — Я люблю твою чешую и твои крылья и то, как ты храпишь. — Я не храплю. — Храпишь. И мурлычешь, когда чешут за ухом. — Я и сейчас могу мурлыкать. — Покажи. Чонг-Ук прижался щекой к его волосам и тихо, басовито загудел. У него в человеческом горле это звучало странно — будто ветер запутался в соснах. — Красиво, — сказал Тэ. — Неправда. — Правда. Ты красивый в любом облике. — Я страшный. — Ты самый красивый дракон на свете. — Я не дракон. Я человек. — Ты — ты. Остальное неважно. Чонг-Ук замолчал, уткнувшись носом ему в макушку. — Я хочу остаться человеком, — сказал он. — Надолго. — Хорошо. — Ты не против? — Я за. — Почему? — Потому что так мы можем держаться за руки. И ты можешь спать на подушке, а не на полу. И я могу готовить тебе завтрак, а ты не будешь поджигать кухню, когда злишься. — Я не поджигаю кухню. — Третьего дня сгорела кастрюля. — Это был несчастный случай. — Ты смотрел на меня и дымился. — Ты был в той рубашке. — В какой? — В той, где вырез… — Понял. Не продолжай. Чонг-Ук улыбнулся в его макушку. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Ты должен отвечать. — Я люблю тебя. — И всегда будешь? — И всегда буду. За окном садилось солнце, и Гремящие горы окрасились в розовое золото заката. Где-то в деревне девочка с карими глазами пила чай с медом и не знала, что дракон, спасший ей жизнь, теперь учится варить кашу без пожаров. Три козы паслись у ручья и делали вид, что они дикие. В пещере горел свет. А в шкафу, на самой почетной полке, стоял маленький керамический дракон с отбитым крылом и смотрел пустыми глазницами на свое счастье. — Тэ, — позвал Чонг-Ук в темноту. — Мм? — Когда я верну драконий облик, у меня снова будет хвост. — Я помню. — Ты сможешь за него держаться. — Я знаю. — И крылья. Мокрые. Весной. — Я привыкну. — И чешую. Она будет везде. На подушке, на одеяле, в супе. — Я переживу. — И храп. — Боги, только не храп. — Я буду стараться тише. — Не старайся. Я привык. Чонг-Ук повернулся на бок, подложил руку под голов у. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Ты должен отвечать. — Я люблю тебя. Спи. — Не хочу. — Чего ты хочешь? — Еще один поцелуй. — Один. — Два. — Один. — Три. — Ты торгуешься, как купец. — Я дракон. Я умею торговаться. — Один поцелуй. И ты закрываешь глаза. — Два. — Один. — Полтора. — Это как? — Ты начинаешь, я заканчиваю. — Договорились. Тэ поцеловал его — долго, медленно, смакуя. Чонг-Ук вздохнул и закрыл глаза. — Ты невозможный, — прошептал Тэ в темноту. — Я знаю, — ответил Чонг-Ук, уже засыпая. — Но теперь я твой. И пещера молчала, и горы молчали, и даже козы у ручья затаили дыхание. Потому что впервые за четыреста двадцать три года у дракона было всё. И это «всё» звали Тэхен.