Ты меня не поймаешь

Город Справедливости просыпался медленно, как того и требовало его достоинство. Первые лучи солнца, пробившись сквозь утреннюю дымку, скользнули по шпилям Оперного театра «Эпиклез», задержались на витражах Дворца Мермония и, наконец, золотым дождем пролились на мощеные улицы Кур-де-Фонтейн. Где-то внизу, у причалов Порт Люмидус, уже загудели паровые механизмы, разгружая утренние баржи с товарами из Сумеру и Ли Юэ. Воздух, чистый после ночного дождя, наполнился сложной симфонией запахов — морской соли, машинного масла, свежей выпечки из булочных на Пассаж Вазари и тяжелого, сладковатого аромата цветов, которыми торговки заставляли свои лотки. Фонтейн вступал в новый день. В Дворце Мермония, самом сердце фонтейнского правосудия, было тихо. Толстые каменные стены, возведенные еще в эпоху первых гидро-архонтов, гасили уличный шум, превращая его в отдаленный, едва различимый гул — словно море, запертое за стеной. Высокие стрельчатые окна, выходящие на восток, пропускали внутрь мягкий, рассеянный свет, который ложился длинными полосами на полированный мраморный пол Главного зала. В этом свете танцевали пылинки — единственные свидетели утреннего одиночества Верховного судьи. Невиллет стоял у одного из окон, сложив руки за спиной. Его высокая, прямая фигура в темно-синем сюртуке с серебряной вышивкой казалась частью архитектуры — такой же вечной и незыблемой, как колонны, поддерживающие своды зала. Взгляд судьи был устремлен на город, но мысли витали где-то далеко — возможно, в тех самых водах, из которых он когда-то появился в этом мире. Он наблюдал, как первые прохожие заполняют Пассаж Вазари, как открываются ставни кафе, как разносчик газет, маленький вихрь в клетчатой кепке, носится от одного уличного фонаря к другому, расклеивая свежие выпуски «Паровой птицы» и выкрикивая заголовки, которые тонули в шуме просыпающегося города. Справедливость должна быть беспристрастной. Это было первое, что Невиллет усвоил, вступив на пост юдекса много лет назад. Беспристрастность означала дистанцию. Дистанция означала одиночество. И это его устраивало. Эмоции мешают суждению, привязанности затуманивают взор. Лучше быть наблюдателем, стоящим над схваткой, чем участником, утопающим в трясине человеческих страстей. Он закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к себе. Вода внутри него — древняя, могущественная, чужая для этого тела — была спокойна. Она не волновалась, не бурлила, не шептала о грядущих катастрофах. День обещал быть обычным. — Ваша честь? Голос экономки мадам Клер вырвал его из задумчивости. Невысокая, круглолицая женщина с аккуратно убранными в пучок седеющими волосами стояла в дверях с подносом в руках. Ее платье, темно-серое с белым воротничком, было безупречно выглажено — мадам Клер принадлежала к той породе людей, для которых порядок вовне был отражением порядка внутри. На подносе дымилась чашка — не обычный утренний чай, не кофе, которым баловали себя служащие Дворца, а прозрачная, чистая вода. — Доброе утро, мадам Клер, — Невиллет повернулся, и на его бледном, безупречном лице появилось подобие улыбки. Для служащих Дворца он всегда находил в себе эту толику тепла — они были частью механизма, который он возглавлял, и механизм требовал смазки. — Как всегда, пунктуальны. — Для того и поставлена, ваша честь, — мадам Клер поставила поднос на массивный дубовый стол, заваленный бумагами. — А вы опять всю ночь простояли у окна? Я вчера уходила в полночь, вы были здесь. Прихожу в шесть — вы снова здесь. — Я спал, — спокойно ответил Невиллет, принимая чашку. Тепло стекла приятно согревало ладони. — Несколько часов. Этого достаточно. — Для дракона, может быть, и достаточно, — фыркнула женщина, поправляя стопку папок. — Но для человека, который разбирает эти горы бумаг, нужен полноценный отдых. Вон у писаря Жанно вчера от недосыпа перо сломалось, так он полчаса ругался. — Жанно следует быть аккуратнее, — заметил Невиллет, делая глоток. Вода была безупречной — чистейший горный источник, доставленный накануне из предгорий Мон Атонеки. Никакого вкуса, никакого запаха, никаких примесей. Только так он мог начать свой день. Человеческие напитки — чай, кофе, тем более вино или знаменитая фонтейнская газировка — были для него чужды. Слишком много оттенков, слишком много эмоций в каждом глотке. Вода же оставалась водой. Честной. Прозрачной. Как и должен быть закон. — Что у нас сегодня? — спросил он, возвращаясь к столу. Стул с высокой резной спинкой ждал его, но Невиллет предпочитал стоять, просматривая утреннюю почту. Так было легче думать. — Обычная рутина, ваша честь, — мадам Клер уже раскладывала бумаги по стопкам с профессиональной сноровкой, отточенной годами службы. — Слева — прошения о помиловании. Три штуки. Все от заключенных Крепости Меропид, все с формулировкой «раскаяние и исправление». Середина — судебные иски на сегодня. Два гражданских, один торговый спор между купцами из Порт Люмидус. Справа — личная корреспонденция и газеты. — Благодарю. Невиллет взял верхнее письмо из стопки прошений. Конверт был грубым, дешевым, запечатанным сургучом с оттиском тюремной печати Меропида — стилизованная решетка и ключ. Он взрезал его серебряным ножом, извлек сложенный вчетверо лист. «Ваша честь, пишет вам Анри Бонне, осужденный на пять лет за мошенничество с векселями. Я обращаюсь к вам не как преступник, а как человек, осознавший свою вину. Три года, проведенные в стенах Крепости, стали для меня временем перерождения. Я изучил ремесло, помогал надзирателям, не имел ни одного взыскания. Моя мать, старушка семидесяти лет, осталась одна и нуждается в уходе. Умоляю вас, ваша честь, даруйте мне свободу. Клянусь, я более не преступлю закон...» Голос в голове прочитал первые строки, и Невиллет уже знал, что будет дальше. Раскаяние, слезы, обещания исправиться, упоминания о престарелой матери и малолетних детях. Все одно и то же. Сотни раз. Тысячи за те годы, что он занимал этот пост. Он отложил письмо в сторону, не дочитав. Позже. После того, как запросит характеристики из тюрьмы и отчеты надзирателей. Истинное раскаяние проявляется в делах, а не в словах, нацарапанных на дешевой бумаге в камере. Следующие два прошения были похожи как две капли воды — другие имена, другие обстоятельства преступлений, но та же структура, те же мольбы, те же обещания. Невиллет отложил и их, мысленно составляя запросы в Меропид. — Ваша честь, — мадам Клер замялась у дверей, перебирая в руках край передника. Этот жест она позволяла себе только когда хотела сообщить что-то, выходящее за рамки обычной рутины. — Сегодня к вам на утро записан месье Дюпон. Тот самый, из Института натурфилософии. Насчет благотворительного взноса на ремонт фасада. — Помню, — кивнул Невиллет. — В десять. — И герцог Меропида прислал уведомление, — она протянула еще один конверт, на этот раз из плотной бумаги с тисненым гербом. — Будет сегодня во второй половине дня с ежемесячным отчетом. — Хорошо. Голос Невиллета остался ровным, но пальцы на мгновение замерли над следующей папкой. Герцог Ризли. Каждый раз, когда это имя всплывало в отчетах или расписании, судья ловил себя на странном ощущении — смеси интереса и настороженности. Ризли был человеком, который выстроил порядок из хаоса, который управлял самой страшной тюрьмой Фонтейна с эффективностью, достойной восхищения, и жестокостью, вызывающей вопросы. Их официальные встречи всегда были сухими и деловыми, но Невиллет замечал взгляд герцога — изучающий, цепкий, словно тот видел что-то за фасадом Верховного судьи, что-то, чего не видели другие. Это одновременно раздражало и... интриговало. Мадам Клер вышла, прикрыв за собой тяжелые двери. Невиллет остался один. Он прошелся вдоль стола, просматривая документы. Прошения, иски, жалобы, отчеты. Фонтейн жил своей жизнью, и каждый день эта жизнь находила отражение в грудах бумаг на его столе. Люди ссорились, мирились, нарушали законы, просили о снисхождении. И он, Верховный судья, должен был отделять зерна от плевел, правду от лжи, справедливость от эмоций. Под стопкой личной корреспонденции он обнаружил конверт, которого раньше не замечал. Обычный, без каких-либо опознавательных знаков, без обратного адреса. Просто конверт из дешевой сероватой бумаги, запечатанный каплей сургуча без печати. Невиллет нахмурился. Личная корреспонденция всегда проходила через руки мадам Клер, и она никогда не пропускала анонимные письма без его ведома. Но это письмо лежало здесь, словно проросшее сквозь другие бумаги. Он взял конверт, повертел в руках. Легкий. Внутри, судя по всему, всего один лист. Никаких опознавательных знаков, никаких пометок. Серебряный нож аккуратно вспорол сургуч. Внутри действительно оказался один лист — дешевая бумага, какие продают в лавках Пассаж Вазари для черновиков. На нем было всего несколько строк, выведенных аккуратным, но безликим почерком — словно писал человек, старательно скрывающий свой настоящий почерк.

«Ваша честь,

Правда иногда лежит на дне колодца, но чаще — на дне чужого кармана. Спросите у вдовы с Флев Сандр, куда исчезли ее сны. Или у моряков в Порт Люмидус, что видели в ночь тумана.

Справедливость слепа, но не глуха.

ТМНП»

Невиллет перечитал письмо дважды. ТМНП. Аббревиатура. Без контекста — ничего. Может быть, инициалы. Может быть, название организации. Может быть, просто бессмыслица. Он повертел лист, поднес к свету. Ни водяных знаков, ничего. Обычная бумага, обычные чернила. Отправитель явно не хотел, чтобы его нашли. Содержание же... Невиллет нахмурился. Вдова с Флев Сандр? Моряки в Порт Люмидус? В ночь тумана? Он попытался сопоставить это с какими-либо недавними происшествиями. Флев Сандр — престижный район особняков на холмах. Там живет высшая аристократия, старые деньги, те, кто не ходит пешком по Пассаж Вазари, а разъезжает в закрытых экипажах. Если там произошло что-то, что требует внимания судьи, он должен был знать об этом. Но ни одного рапорта, ни одного заявления. Может быть, чья-то жестокая шутка? Фонтейн любит сплетни, а «Паровая птица» славится своими скандальными колонками. Иногда горожане, желая привлечь внимание, писали подобные письма — анонимные, загадочные, полные намеков, за которыми не стояло ровным счетом ничего. Он решил обдумать это позже, когда разберётся с делами намечанными на день. Под стопкой судебных исков он обнаружил газету, которую мадам Клер, видимо, положила для ознакомления. Свежий номер «Паровой птицы», еще пахнущий типографской краской. Невиллет редко читал газеты — они содержали слишком много домыслов и слишком мало фактов, — но иногда просматривал заголовки, чтобы быть в курсе городских настроений. На первой полосе, под кричащим заголовком «НОВЫЙ ГЕРЦОГ МЕРОПИДА: РЕФОРМЫ ИЛИ ТИРАНИЯ?», была помещена гравюра с изображением Ризли — суровый профиль, тяжелый взгляд, подпись внизу: «Герцог Ризли: железная рука в железной перчатке». Невиллет поморщился. Журналисты любили драматизировать. Статья, судя по первым абзацам, представляла собой обычный набор сплетен и слухов, перемешанных с цитатами анонимных источников. Он перевернул страницу, и его взгляд упал на небольшую заметку в нижнем углу, почти незаметную среди рекламных объявлений и светских сплетен. «ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ ВО ФЛЕВ САНДР» Вдова известного судовладельца мадам Элоиза Дюбуа найдена мертвой в своем особняке сегодня утром. Прибывший на место врач констатировал смерть от сердечного приступа. Однако соседи сообщают, что накануне вечером мадам Дюбуа была в хорошем расположении духа и не жаловалась на здоровье. Полиция не видит оснований для расследования. Похороны назначены на завтра. Невиллет перечитал заметку дважды. А вот и подтверждение письма которое ему прислал аноним. Флев Сандр. Элоиза Дюбуа. Богатая вдова, найденная мертвой при обстоятельствах, которые соседям показались странными. Он вспомнил, что вчера, когда он покидал Дворец, было уже поздно. Никаких сообщений о происшествии не поступало. Никаких вызовов. Смерть пожилой женщины от сердечного приступа — не повод для вмешательства Верховного судьи. И все же... Что-то в этой заметке заставило его нахмуриться. Возможно, сама незначительность — почему «Паровая птица», падкая на скандалы, поместила эту новость так незаметно? Возможно, слова соседей — «не жаловалась на здоровье». Возможно, просто интуиция, то самое шестое чувство, которое развивается у судей после многих лет разбора человеческих драм. Невиллет отложил газету в сторону, мысленно сделав пометку: позже, если будет время, можно запросить рапорт из полицейского участка, обслуживающего район Флев Сандр. Просто для очистки совести. Часы на стене пробили девять. Через час — месье Дюпон с его благотворительностью. Невиллет взял следующую папку и заставил себя сосредоточиться. --- Месье Дюпон оказался именно таким, каким Невиллет его и представлял — полным, румяным, с вечной улыбкой на лице и хитрым прищуром маленьких глазок, которые, казалось, подсчитывали стоимость каждой вещи в зале. Директор Института натурфилософии говорил много, быстро и в основном о том, какой вклад его учреждение вносит в развитие Фонтейна, как много они делают для науки и как мало государство их ценит. — Понимаете, ваша честь, фасад — это лицо института! — разливался Дюпон, сидя напротив Невиллета за длинным столом для переговоров. Его пухлые пальцы барабанили по столу, выдавая нервное возбуждение. — А лицо должно быть прекрасным. Особенно когда к нам приезжают гости из других регионов. Сумеру, знаете ли, не дремлет, у них тоже есть академия, и весьма достойная. А мы? Мы — гордость Фонтейна! Наша школа механики славится на весь Тейват. И фасад облупился, ваша честь, просто облупился! Позор! Невиллет слушал вполуха, просматривая бумаги, которые принес с собой месье Дюпон. Смета на ремонт выглядела разумной, сумма пожертвования — достаточной для покрытия всех работ. Формальность, не более того. Такие визиты были частью его обязанностей — не только судить, но и поддерживать связи с ключевыми учреждениями города, следить за распределением средств, одобрять или отклонять прошения о финансировании. — Я ознакомлюсь с документами, месье Дюпон, — перебил он наконец словоизлияния директора. — Если все в порядке, средства будут выделены в течение недели. — О, благодарю, ваша честь, тысячу благодарю! — Дюпон вскочил, рассыпаясь в поклонах так усердно, что его тщательно напомаженные волосы едва не растрепались. — Вы настоящий друг науки! Если вам когда-нибудь потребуется экскурсия по институту, наши двери всегда открыты для вас. У нас, знаете ли, ведутся интереснейшие исследования! Последние разработки в области кинетической энергии, новые механизмы, способные облегчить труд рабочих... Мы даже приглашали недавно специалиста из Сумеру, некоего месье Кави, правда, он больше интересовался архитектурой, но все равно... — Непременно, — кивнул Невиллет, давая понять, что аудиенция окончена. Дюпон наконец удалился, пятясь к дверям и продолжая кланяться, оставив после себя запах дорогого одеколона, легкое облако пудры и чувство легкого раздражения. Невиллет не любил, когда его благодарили за то, что он просто делает свою работу. Но это была неизбежная часть публичной жизни — люди ждали от Верховного судьи не только справедливости, но и участия, одобрения, иногда даже одобрительного кивка. Следующие несколько часов прошли в рутине, которая составляла основу его существования. Гражданский иск о наследстве — брат и сестра, месье Жан-Пьер и мадемуазель Элен Руссо, не могли поделить дом покойного отца. Брат утверждал, что, как старший сын, имеет право на большую часть. Сестра предъявляла завещание, составленное отцом за неделю до смерти, где все имущество делилось поровну. Брат кричал о подлоге, сестра плакала о несправедливости. Невиллет слушал, делал пометки, задавал уточняющие вопросы. Голоса терялись в высоких сводах зала, эхом отражаясь от витражей и колонн. Торговый спор — поставщик из Порт Люмидус, месье Жерар Леклерк, обвинял покупателя из Кур-де-Фонтейн, месье Антуана Моро, в неоплате крупной партии гидравлических деталей. Покупатель, в свою очередь, обвинял поставщика в бракованном товаре. Детали, представленные в качестве доказательств, лежали на отдельном столе — груда металла, которая ничего не говорила Невиллету, но которую эксперты должны были изучить. К полудню он чувствовал себя выжатым, но это была привычная усталость — усталость механизма, который работает без сбоев, перемалывая один документ за другим, одно дело за другим, одну человеческую драму за другой. Мадам Клер принесла новый графин воды и забрала кипу подписанных бумаг. — Ваша честь, — сказала она, задержавшись у дверей. В ее голосе появились нотки, которых Невиллет раньше не слышал — смесь сочувствия и неуверенности. — Там... там горничная из особняка Дюбуа. Говорит, срочно. Я сказала, что вы заняты, что у вас нет времени на неофициальные визиты, но она плачет, ваша честь. Прямо в приемной плачет, и служащие не знают, что с ней делать. Она просит личной аудиенции. Невиллет поднял взгляд от бумаг. — Дюбуа? — Мадам Элоиза Дюбуа, ваша честь. Из Флев Сандр. Пальцы Невиллета на мгновение замерли на ручке. Флев Сандр. Вдова. Заметка в газете. — Пусть войдет, — сказал он. --- Девушка, вошедшая в зал, была молода — не больше двадцати лет на вид. Простое серое платье из грубой шерсти, белоснежный передник, аккуратный чепец — форма горничной в богатом доме, но сшитая добротно, на совесть. Но лицо... глаза, красные от слез, опухшие веки, искусанные в волнении губы — они смотрели на Невиллета с такой отчаянной мольбой, что судья на мгновение забыл о своей привычной отстраненности. — Ваша честь... — девушка сделала несколько шагов вперед и вдруг рухнула на колени прямо на мраморный пол, не дойдя до стола. — Ваша честь, умоляю вас, выслушайте меня! — Встаньте, — голос Невиллета прозвучал мягче, чем он ожидал. — В моем кабинете не становятся на колени. Садитесь. Он указал на стул напротив себя. Девушка поднялась, дрожа всем телом, и села на самый краешек, сжимая в руках носовой платок, превратившийся в мокрый комок. — Как вас зовут? — Селестина, ваша честь. Селестина Дюбуа. Я... я не родственница, я просто горничная. Но мадам была мне как мать. Она меня из приюта взяла пять лет назад, обучила всему, всегда добра была, никогда голос не повысила... — голос девушки сорвался, она всхлипнула, прижимая платок к лицу. Невиллет ждал. Он знал, что сейчас последует главное. — Мадам Элоиза, — Селестина сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Она... она умерла сегодня ночью, ваша честь. Он молчал, давая ей выговориться. — Врач сказал, сердце, — продолжила девушка. — Пришел утром, посмотрел, послушал, сказал, сердце не выдержало. Мадам ведь старенькая уже, шестьдесят восемь лет. Но я... ваша честь, я не верю! Она подняла на Невиллета заплаканные глаза, и в них горела такая убежденность, что судья невольно подался вперед. — Мадам была здорова, ваша честь. Она вчера вечером смеялась, пила чай с печеньем, говорила, что завтра поедет в город за новой шляпкой. Она всегда хотела новую шляпку к весне. Она никогда, слышите, никогда не жаловалась на сердце! Ни разу за пять лет! — А ночью? — мягко спросил Невиллет. — Ночью я слышала шаги, ваша честь, — голос Селестины упал до шепота. — У нас в особняке. Кто-то ходил по коридору второго этажа, где спальня мадам. Я думала, это она, может, воды попить пошла или в уборную. У нее бывало, что ночью просыпалась. Но шаги были тяжелые, ваша честь. Не мадам. Мадам легкая была, маленькая. А шаги тяжелые, мужские. — Вы видели кого-нибудь? — Нет, — девушка покачала головой, и слезы снова потекли по щекам. — Я боялась, ваша честь. Я под одеяло залезла с головой и боялась. А утром пришла будить мадам, а она... она уже холодная была. Невиллет молчал, переваривая информацию. Субъективно, эмоционально — девушке можно было верить. Ее горе было искренним, ее страх — настоящим. Но объективно — ничего. Шаги в ночи могут быть игрой воображения испуганной девушки. Смерть пожилой женщины может быть естественной, несмотря на то, что накануне она смеялась и строила планы на будущее. Врач, пусть даже нанятый семьей, — авторитет, его слово имеет вес. — Почему вы пришли именно ко мне? — спросил он. — А не в полицию? — Полиция была, ваша честь, — горько усмехнулась Селестина, и в этой усмешке было столько боли, сколько Невиллет редко видел. — Комиссар приехал, молодой такой, месье Бертран. Посмотрел, с врачом поговорил, в комнате постоял минуту и сказал: «Несчастный случай, сердце». Даже протокол составлять не стали, ваша честь! Просто ушли. А я им про шаги говорила, а они только смеялись. Сказали, что мне приснилось. — А семья? У мадам Дюбуа есть родственники? — Племянник, ваша честь, — Селестина произнесла это слово с такой явной неприязнью, что Невиллет насторожился. — Месье Гюстав Леблан. Он в Ли Юэ живет, торговлей занимается. Приезжал редко, только когда деньги нужны были. Мадам его не любила, говорила, что он фальшивый, как три ливра. Но отказать не могла — родня все-таки, последний из рода Дюбуа. Он уже сегодня приехал, ваша честь. Утром, сразу после того, как полиция ушла. — И что же месье Леблан? — Он уже все распорядился, ваша честь, — в голосе девушки зазвенели слезы. — Гроб заказал, самый дорогой, место на кладбище выкупил, священника пригласил. Похороны завтра в полдень. Он говорит, что нельзя тянуть, что тело портится. И на меня так смотрит... волком смотрит. Я боюсь, ваша честь. Невиллет поднялся и прошел к окну. За стеклом сиял полуденный Фонтейн, беззаботный и шумный. Где-то там, на Пассаж Вазари, продавали газеты, где о смерти мадам Дюбуа была лишь маленькая заметка. Где-то там, в порту, моряки пили дешевое вино и травили байки. Где-то там, в Крепости Меропид, герцог Ризли готовился к отчету, который принесет сегодня во второй половине дня. А здесь, в этом зале, стояла девушка, которая потеряла единственного близкого человека и теперь боялась за свою жизнь. — Мадемуазель Дюбуа, — сказал он, не оборачиваясь. — То, что вы мне рассказали, очень ценно. Но вы должны понимать: без доказательств, без улик, без официального вскрытия я не могу начать расследование. — Вскрытие? — голос девушки дрогнул. — Но как же... ее же похоронят завтра. Месье Леблан уже все решил, ваша честь, его не переубедить. — Я знаю, — Невиллет наконец повернулся. — Но я могу сделать следующее. Я направлю официальный запрос в полицейский участок Флев Сандр с просьбой предоставить рапорт о смерти мадам Дюбуа. Я также свяжусь с врачом, который констатировал смерть. Если в их отчетах будут нестыковки, если появится хоть малейший повод для сомнений, я имею право потребовать эксгумации и повторного освидетельствования. Он вернулся к столу и взял лист бумаги. — Оставьте мне адрес, где вас можно найти. Если появятся новости, я пришлю за вами. Селестина дрожащей рукой написала адрес — доходный дом в районе доков, где, видимо, жила прислуга из богатых особняков. — Спасибо, ваша честь, — прошептала она, поднимаясь. — Спасибо, что выслушали. Я знала, что только вы сможете помочь. Мадам всегда говорила, что Верховный судья — единственный честный человек во всем Фонтейне. Когда дверь за ней закрылась, Невиллет долго сидел неподвижно, глядя на адрес, написанный неуверенным почерком. Потом он взял чистый лист и начал писать запрос в полицейский участок Флев Сандр. --- Запрос был составлен, запечатан и передан курьеру. Невиллет вернулся к столу, но работа не шла. Мысли возвращались к утру — к девушке в сером платье, к вдове, которая смеялась вчера за чаем и мечтала о новой шляпке, к племяннику, который приехал подозрительно быстро и распорядился похоронами с такой же подозрительной поспешностью. Что-то здесь было не так. Интуиция, та самая, что развивается годами практики, нашёптывала ему, что смерть мадам Дюбуа — не просто несчастный случай. Но интуиция — не доказательство. Закон требует фактов. Он вспомнил заметку в газете. «Соседи сообщают, что накануне вечером мадам Дюбуа была в хорошем расположении духа». И горничная подтвердила — смеялась, пила чай, строила планы. Не похоже на женщину с больным сердцем. А шаги? Тяжелые шаги в коридоре, которые слышала Селестина. Испуганная девушка могла принять за шаги скрип половиц или игру воображения. Но могла и не принять. Невиллет открыл ящик стола и достал специальный журнал, который вел для подобных странных происшествий — тех, что не дотягивали до официального расследования, но и не давали покоя. Он аккуратно, каллиграфическим почерком, записал: «17-й день месяца цветов. Получено устное заявление от мадемуазель Селестины Дюбуа, горничной в доме покойной мадам Элоизы Дюбуа (Флев Сандр). Заявительница утверждает, что смерть мадам Дюбуа, официально признанная врачами как сердечный приступ, могла быть насильственной. Основание: ночные шаги в доме, отсутствие жалоб на здоровье накануне, поспешность в организации похорон со стороны племянника покойной, месье Гюстава Леблана. Направлен запрос в полицейский участок Флев Сандр». Он закрыл журнал и убрал обратно в ящик. Часы пробили три. Скоро должен прибыть герцог Ризли с отчетом. Невиллет взглянул на стопку непрочитанных бумаг и вздохнул. Работа не ждала. Он взял следующее дело и заставил себя читать, но краем сознания все еще возвращался к утреннему визиту. --- Ровно в четыре часа пополудни двери Главного зала распахнулись, и впустили не просто посетителя, а целую атмосферу. Вместе с герцогом Ризли в зал вошел запах — сложный, неуловимый, состоящий из морской соли, металла, машинного масла и чего-то еще, чего Невиллет не мог определить, но чувствовал каждый раз при встрече с этим человеком. Запах свободы, смешанный с запахом тюрьмы. Запах подземелий Меропида, вынесенный на поверхность. Ризли был высок — почти такого же роста, как сам Невиллет — широкоплеч, одет в темно-серый сюртук отличного покроя, который сидел на нем так, словно был сшит специально, чтобы подчеркнуть мощь его фигуры. Темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и глубоко посаженные глаза. На лице — легкая, едва заметная улыбка, которая не исчезала даже в самые серьезные моменты, придавая ему выражение человека, знающего какой-то секрет, недоступный остальным. Глаза — серые, цепкие, они скользнули по залу, по столу, по стопкам бумаг и остановились на Невиллете. В этом взгляде было что-то... изучающее. Словно Ризли сканировал его, пытаясь прочитать настроение, мысли, даже чувства. — Ваша честь, — голос герцога звучал низко и спокойно, с легкой хрипотцой, которая, возможно, была следствием долгого пребывания в сырых подземельях. — Рад вас видеть. Выглядите уставшим. Плохая ночь? — Добрый день, герцог, — Невиллет ответил ровно, не поднимаясь из-за стола. — Ночь была обычной. Прошу, садитесь. Ризли опустился на стул напротив, положив на стол тяжелую кожаную папку с отчетами. Его движения были точными, экономными — человек, привыкший к тому, что каждое его действие имеет значение и последствия. — Как там Крепость? — спросил Невиллет, принимая папку. — Скучает по вам, ваша честь, — усмехнулся Ризли, и в этой усмешке мелькнуло что-то настоящее, не показное. — Заключенные спрашивают, когда Верховный судья почтит их своим присутствием. Надзиратели молятся, чтобы не скоро. Я говорю им, что ваша честь слишком занята, чтобы спускаться в наши подземелья. — У меня действительно много дел, — Невиллет раскрыл папку, пробегая глазами по цифрам и спискам. — Но я обязательно навещу Меропид в ближайшее время. Плановый визит. — Буду ждать, — кивнул Ризли. — Хотя должен предупредить: у нас там сыро и темно. Не самое приятное место для Верховного судьи. — Правосудие не должно бояться сырости и темноты, — машинально ответил Невиллет, углубляясь в документы. Отчеты были в полном порядке, как всегда. Цифры сходились, списки заключенных соответствовали норме, финансирование расписано. — Все в порядке, — констатировал он, закрывая папку. — Крепость функционирует штатно. — Моя работа, — пожал плечами Ризли. — Давать людям душевное спокойствие, в котором они нуждаются. Даже если это спокойствие за решеткой. Невиллет поднял взгляд. Ризли смотрел на него с тем самым выражением — изучающим, цепким. Словно пытался прочитать что-то между строк. — Вы сегодня чем-то озабочены, ваша честь, — сказал герцог. — Обычно вы более... отстранены. А сегодня вы где-то далеко. Я смотрю, у вас даже вода не тронута, — кивнул он на полный графин. Невиллет на мгновение задумался, стоит ли делиться. Ризли не был другом, не был союзником в привычном смысле слова. Но он был человеком, который знал о темной стороне Фонтейна больше, чем кто-либо другой. Его информаторы проникали туда, куда не могли проникнуть официальные лица. Если кто-то и мог пролить свет на странные обстоятельства смерти мадам Дюбуа, то это был именно он. — Утром ко мне приходила девушка, — сказал Невиллет, решаясь. — Горничная из дома мадам Элоизы Дюбуа. Слышали такую? — Дюбуа, — Ризли задумался, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Вдова старого Дюбуа, владельца верфей? Он умер лет пять назад, оставив ей приличное состояние. Она жила затворницей, редко выходила в свет. А что с ней? — Умерла сегодня ночью. Официально — сердечный приступ. — Но? — Но горничная утверждает, что слышала ночью шаги в коридоре. Тяжелые, мужские. И что накануне мадам Дюбуа была здорова и весела. Ризли слушал внимательно, не перебивая. Когда Невиллет закончил, он некоторое время молчал, обдумывая услышанное. — Племянник, говорите? Из Ли Юэ? — переспросил он наконец. — Да. Гюстав Леблан. Приехал сегодня утром, уже распорядился похоронами. — Быстро, — заметил Ризли. — Очень быстро. Обычно родственники из-за границы приезжают через день-два. А этот прямо с утренним дилижансом поспел. — Вы намекаете? — Я ничего не намекаю, ваша честь, — улыбка Ризли стала шире. — Я просто констатирую факты. А факты таковы: богатая вдова умирает ночью, накануне будучи здоровой. Горничная слышит шаги. Племянник, имеющий виды на наследство, объявляется на следующее утро. И торопится с похоронами так, словно боится, что покойница встанет и спросит, куда делись ее деньги. — Это все домыслы. — Конечно, домыслы, — согласился Ризли. — Но у меня, знаете ли, нюх на такие дела. В Меропиде сидит пара человек, которые работали на старого Дюбуа. Мошенники, присвоившие часть груза. Они много рассказывали о семье. Говорили, что племянник — та еще птица. Приезжал, клянчил деньги, строил из себя заботливого родственника, а сам только и ждал, когда тетка помрет. Невиллет молчал, переваривая информацию. — Хотите, я наведу справки? — предложил Ризли. — Мои люди в порту могут порасспрашивать, не видел ли кто этого Леблана до сегодняшнего утра. Может, он приехал не сегодня, а вчера? Может, кто-то встречал его на пристани? — Это было бы... полезно, — признал Невиллет. — Но почему вы предлагаете помощь? Это не ваше дело. Ризли посмотрел на него долгим взглядом. — Потому что мне небезразлично, ваша честь, — сказал он просто. — Потому что я тоже знаю, что такое терять близких. И потому что если эта девушка права, если старую женщину убили из-за денег, а полиция закрыла глаза, то справедливость должна восторжествовать. Разве не этому вы служите? Наступила пауза. В высоких окнах догорал день, золотые лучи сменялись сиреневыми сумерками. Внизу, в городе, зажигались первые фонари, и их свет отражался в воде каналов, создавая иллюзию второго неба. — Благодарю вас, герцог, — сказал Невиллет наконец. — Я ценю ваше предложение. — Всегда пожалуйста, — Ризли поднялся, но задержался у стола. — Знаете, ваша честь, что я думаю? — Что? — Я думаю, что если бы каждый горожанин, которому послышались шаги, получал личную аудиенцию у Верховного судьи, у вас бы не оставалось времени на сон. Но иногда за шагами действительно кто-то стоит. И хорошо, что вы готовы это проверить. Он слегка поклонился и направился к выходу. У дверей обернулся: — Берегите себя, ваша честь. Фонтейн без вас не выдержит и дня. И передайте мадам Клер, что у нее отличный кофе. Я заходил сегодня утром, и она меня угостила. Двери закрылись, и Невиллет снова остался один. --- Он долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на графин с водой, до которого так и не дотронулся. Ризли. Странный человек. Сегодня он был особенно... разговорчив. И его предложение помощи было искренним, Невиллет чувствовал это. Но в то же время в каждом слове герцога сквозило что-то неуловимое, что-то, что заставляло держать ухо востро. Может быть, это была просто привычка — никому не доверять полностью. Может быть, профессиональная деформация судьи, который привык искать скрытые мотивы в каждом поступке. Невиллет вздохнул и взял чистый лист бумаги. Он написал короткую записку в полицейский участок Флев Сандр — официальный запрос на предоставление копии рапорта о смерти мадам Элоизы Дюбуа. Потом вторую — врачу, подписавшему свидетельство о смерти. Потом третью — в портовую администрацию, с просьбой предоставить список прибывших за последние два дня пассажиров из Ли Юэ. Это была рутина. Бумажная работа, которая занимала часы и дни. Но именно из таких мелочей складывалось расследование. За окном окончательно стемнело. Фонарщики закончили свою работу, и Пассаж Вазари сиял огнями, отражаясь в темной воде каналов. Где-то там, внизу, шумел ночной Фонтейн — смеялись в кафе, сплетничали в театрах, целовались в темных переулках. А здесь, наверху, в Дворце Мермония, было тихо. Невиллет поднялся и снова подошел к окну. В стекле отражался он сам — высокая фигура в темном сюртуке, с бледным лицом и глазами, в которых застыла вечность. Дракон в человеческом обличье, судья, не имеющий права на эмоции, стоящий между миром людей и миром закона. Он думал о письме, которое напишет завтра. О девушке, которая потеряла единственного близкого человека. О племяннике, который приехал слишком вовремя. О герцоге, который предложил помощь. И о том, что завтра, возможно, откроет новую главу в этом деле — или закроет ее навсегда, если племянник успеет похоронить вдову до того, как правосудие успеет задать свои вопросы. — Ваша честь? — голос мадам Клер раздался из-за спины. — Вы все еще здесь? Уже десять вечера. — Да, мадам Клер, — Невиллет не обернулся. — Уже ухожу. — Хорошо, ваша честь. Я оставила воду в ваших покоях. И, ваша честь... — Да? — Та девушка, что приходила утром. Горничная из дома Дюбуа. Она правда так плакала. Я надеюсь, вы сможете ей помочь. Невиллет наконец обернулся. В глазах экономки стояла неприкрытая мольба. — Я сделаю все, что в моих силах, мадам Клер, — сказал он. — Обещаю вам. — Спасибо, ваша честь. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Шаги экономки стихли в коридоре. Невиллет постоял еще немного, глядя на огни ночного города, потом собрал бумаги со стола, спрятал во внутренний карман сюртука запросы, которые нужно было отправить утром, и задул свечи. Завтра будет новый день. И, возможно, он принесет ответы. А пока — ночь. И тишина. И где-то в городе, в особняке на Флев Сандр, в гробу лежит женщина, которая еще вчера смеялась и заказывала шляпки. Ее сны исчезли навсегда. Вопрос только в том, кто им в этом помог. Невиллет вышел из зала, оставив мраморные полы и витражи наедине с луной. Утро в Дворце Мермония закончилось.