Ты меня не поймаешь

«Il y a dans toute douleur une chambre qui n'appartient qu'à celui qui la porte.»

--- Свеча на прикроватном столике оплыла третьим слоем воска, когда Ризли впервые за два часа пошевелился — не потому, что боль отпустила, а потому, что Невиллет снова поправил одеяло. Пальцы судьи скользнули по шерстяной кромке с той механической бережностью, с какой трогают музейный экспонат: не согреть, а убедиться, что ещё цел. Сам Невиллет сидел на стуле с прямой спинкой, слишком жёстком для ночных бдений, и смотрел не на Ризли — сквозь него, в стену, где тени от каминной решётки вычерчивали узор, напоминающий прутья камеры в Меропиде. Он не заметил, когда именно перестал моргать. Глаза саднило. Веки налились тяжестью — той особенной, какая бывает на третьи сутки без сна, когда тело уже не просит, а требует, но разум держит его в узде, как строптивую лошадь. Невиллет знал этот рубеж. За ним начиналась территория, где мысли теряли чёткость, а слова — вес. Он не мог себе этого позволить. Пока не мог. В комнате пахло воском, старой бумагой и тем особенным запахом, который приносят с собой больные — смесь лекарственных настоек, пота и слабости. За окном медленно разгорался рассвет над Фонтейном: сначала серая полоса над крышами, потом розовая, потом бледно-золотая. Аквабусы на канале ещё не ходили. Город спал, и только дым из пекарен в нижнем ярусе поднимался вертикальными столбами в неподвижном воздухе — верный признак, что день будет безветренным и душным. Невиллет перевёл взгляд на Ризли. Тот лежал на спине, повернув голову к окну, но глаза были открыты — он не спал. Просто смотрел в серое небо, и по лицу его невозможно было прочесть, о чём он думает. Эта непроницаемость всегда раздражала Невиллета на допросах и всегда успокаивала — здесь, в этой комнате, когда они оставались вдвоём. Парадокс, который он перестал пытаться разгадать. — Ты сегодня злой, — произнёс Ризли, не поворачивая головы. Голос прозвучал хрипло, с натугой — связки ещё не восстановились после того, как он кричал там, на складе. Невиллет не знал, кричал ли он. Ему не докладывали таких деталей. Но он слышал эту хрипотцу — как трещину в фарфоровой чашке, через которую медленно сочится вода. — Я не злой. — Невиллет провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину. Когда он брился в последний раз? Позавчера? Три дня назад? Время сжалось в тугой комок, где не было дней и ночей, только промежутки между ударами сердца. — Я устал. — Устал сидеть в кресле и смотреть на меня? — Ризли наконец повернул голову, и это движение стоило ему усилия: рёбра напомнили о себе глухим ударом изнутри, дыхание сбилось на полтакта. Он переждал. — Так иди в кабинет. Я никуда не денусь. — Денешься. — Невиллет посмотрел на него прямо, впервые за эту ночь не отводя взгляда. — Ты как ребёнок. Стоит отвернуться — и ты уже в порту. — Я не ребёнок. — Поведение — детское. Ризли фыркнул — звук вышел сдавленным, потому что смеяться было больно. — А твоё поведение — материнское. Ты опекаешь меня так, будто я твой неразумный сын, а не взрослый человек, который управляет крепостью с тремя тысячами заключённых. Невиллет молчал. Потом произнёс — тихо, почти без интонации: — Если бы ты был моим сыном, я бы выпорол тебя ещё в первый раз, когда ты полез в драку. Ризли приподнял бровь — медленно, потому что даже мимика отзывалась болью в виске, куда пришёлся удар. — А ты не пробовал? Может, помогло бы. В комнате снова стало тихо. Свеча мигнула — воск добежал до дна подсвечника, фитиль накренился. Невиллет смотрел на огонь, но видел другое: склад в нижнем ярусе, грязный пол, верёвки на запястьях Ризли, кровь на виске. Он приехал слишком поздно. Клоринда нашла их первой. Он вошёл, когда Ризли уже развязали и тот сидел, прислонившись спиной к ящикам, бледный, но живой. Живой. Невиллет сглотнул. В горле стоял ком — не слёз, нет, он не плакал уже много лет, — а чего-то более вязкого, что мешало дышать полной грудью. Страх. Страх, который он не имел права показывать никому, даже себе. Особенно себе. Он перевёл взгляд на свои руки. Пальцы лежали на коленях, неподвижные, белые в полумраке. Руки судьи. Руки, которые подписывали приговоры. Руки, которые не смогли удержать самого важного человека. — Ты опять, — сказал Ризли. — Что? — Думаешь. Я слышу, как ты думаешь. Это громче, чем твоё дыхание. Невиллет поднял глаза. Ризли смотрел на него — не с насмешкой, не с раздражением, а с чем-то, что он редко позволял себе показывать. С теплотой. Усталой, затёртой, как старая монета, но настоящей. — Я не могу уйти, — сказал Невиллет. — Не сейчас. Ризли помолчал. Потом медленно, преодолевая боль, подвинулся к дальнему краю кровати, освобождая половину. — Тогда ложись здесь. Кресло — не место для судьи. Невиллет колебался. Потом встал. Стул скрипнул — резко, неуместно в этой тишине. Он снял жилет, сложил его — пополам, потом ещё раз, аккуратно, как складывал судебные протоколы. Положил на спинку кресла. Расстегнул запонки — серебряные, с гербом Суда Фонтейна, — опустил их на каминную полку. Каждое движение было замедленным, будто он двигался под водой. Он чувствовал на себе взгляд Ризли — не тяжёлый, не давящий, а просто… присутствующий. Как якорь. Когда он лёг на дальнюю половину кровати, стараясь не касаться его плечом, Ризли произнёс: — Знаешь, я начинаю понимать, почему заключённые боятся тебя больше, чем меня. Невиллет замер. Рука, поправлявшая край одеяла, остановилась. — Потому что я судья. — Потому что ты зануда. — Ризли повернул голову, и его дыхание коснулось щеки Невиллета — тёплое, чуть кисловатое от лекарственной настойки. — Ты можешь заговорить кого угодно до смерти. Не пытками. Не угрозами. Просто бесконечными уточнениями. «Когда именно вы покинули порт? В котором часу? Минуты укажите. Кто может подтвердить? Назовите имя и адрес. Полный адрес, с индексом». — Это называется «аргументация». — Это называется «занудство». Невиллет почувствовал, как уголок его собственного рта дёрнулся вверх — непроизвольно, вопреки всему. Он прикрыл глаза. Веки налились свинцом. Впервые за двое суток тело подало сигнал, что готово сдаться. — Ты когда-нибудь слушал это здание ночью? — спросил Ризли. Невиллет открыл глаза. — Что? — Дворец. Ты живёшь здесь сколько — несколько веков? Ты когда-нибудь лежал вот так, без света, и просто слушал? Невиллет помолчал. Потолок над ним был серым, с тонкой паутиной трещин, расходящихся от люстры. — Я работаю по ночам. В кабинете. — Я знаю. Я спрашиваю не о работе. Я спрашиваю — ты слушал? — Нет. — Невиллет сам удивился, как быстро пришёл ответ. — Нет, не слушал. — А зря. — Ризли говорил тихо, почти шёпотом, но в тишине покоев каждое слово ложилось отчётливо, как камень в воду. — У этого здания есть голос. В восточном крыле, где архив, половицы скрипят в три часа ночи. Всегда в одно и то же время. Я проверял когда оставался в кабинете , который ты мне выделил — никто не ходит. Просто дерево дышит. А под западной башней, там, где старый колодец, слышно, как капает вода. Не перестаёт. Даже в засуху. Я спрашивал у мадам Клер — она говорит, там нет колодца уже лет пятьдесят. Засыпали. А вода всё капает. Невиллет повернул голову. Ризли смотрел в потолок, и в полумраке его профиль казался вырезанным из тёмного дерева — резкие линии скул, излом носа, шрам на подбородке, который в этом свете был почти не виден. — Ты веришь в призраков? — спросил Невиллет. — Я верю в то, что старые здания помнят больше, чем люди, которые в них живут. — Ризли помолчал. — В Крепости есть камера номер сто тринадцать. В ней никто не сидит дольше трёх ночей. Заключённые просят перевода. Говорят, там холодно даже летом. И пахнет жасмином. Хотя жасмин в Меропиде не растёт — там вообще ничего не растёт, одни грибы на стенах. — И ты веришь, что там… — Я не верю. Я знаю. Я сидел в ней сам. Одну ночь. Когда только стал герцогом. Хотел понять, почему они боятся. — И что? Ризли повернул голову, и их взгляды встретились. — Холодно. И пахнет жасмином. Я не смог объяснить. Невиллет смотрел на него. Глаза Ризли были тёмными, но не холодными — в них горел тот странный огонёк, который появлялся, когда он рассказывал о чём-то, что не укладывалось в привычные схемы. Невиллет знал этот огонёк. Он появлялся редко, и каждый раз — только когда они были вдвоём. — Ты никогда не рассказывал мне об этом, — сказал Невиллет. — Ты никогда не спрашивал. — Я не думал, что ты… веришь в такое. — Я не верю. Я наблюдаю. Это разные вещи. — Ризли снова уставился в потолок. — Вот ты, например. Ты работаешь по ночам в кабинете. Гнёшь спину над бумагами, пока весь город спит. Ты думаешь, это потому что у тебя много дел. А я думаю — тебе просто нравится, как пахнет старая бумага в тишине. Нравится, что никто не смотрит. Нравится быть одному. Невиллет не ответил. Он слушал своё дыхание — ровное, спокойное, впервые за двое суток не сбитое внутренней дрожью. — Я не знаю, зачем тебе это, — продолжил Ризли. — Но я знаю, что ты не спишь не потому, что не хочешь. А потому, что разучился. Ты так долго был один, что перестал понимать, зачем нужен кто-то рядом. И когда кто-то появляется — ты пугаешься. Как зверь, который всю жизнь прожил в клетке, а потом дверцу открыли. Он не выходит. Он не знает, что там, снаружи. Он привык к прутьям. Невиллет закрыл глаза. Слова падали внутрь, как камни в глубокий колодец, и где-то на дне рождали эхо. Рука Ризли легла на его плечо — тёплая, тяжёлая, пахнущая мазью. Не рывком, а мягко, но настойчиво, как течение подхватывает лодку, она потянула Невиллета к себе. Он не сопротивлялся. Тело одеревенело на мгновение, мышцы спины свело короткой судорогой, а потом — отпустило. Ризли устроил его голову у себя на плече. Под щекой была твёрдая кость и ткань рубашки, пахнущая сандалом. Ладонь легла на затылок, пальцы запутались в волосах и замерли. Невиллет не дышал. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, как колокол на башне. Он ждал, что Ризли скажет что-то ещё — пошутит, подколет, — но тот молчал. Только гладил большим пальцем кожу за ухом, медленно, почти лениво. — Я и есть загнанный зверь, — прошептал Невиллет, не узнавая собственного голоса. — Ты прав. Я всего пугаюсь. Каждого стука. Каждого взгляда. Каждого письма, которое приходит без подписи. Я живу в этом страхе столько лет, что перестал замечать его. Он стал частью меня, как дыхание. Как сердцебиение. Я не знаю, кто я без него. Ризли не ответил сразу. Его рука продолжала гладить затылок — размеренно, успокаивающе, словно он гладил дикого зверя, который наконец перестал скалиться и позволил себя коснуться. — Я знаю, кто ты, — сказал он наконец. — Ты человек, который слишком долго носил маску и забыл, что под ней есть лицо. Ты человек, который боится, но всё равно делает. Ты человек, который не спал двое суток, потому что я валялся на грязном складе с верёвками на запястьях. И ты человек, который сейчас лежит у меня на плече и впервые за много лет не врёт себе. Невиллет выдохнул — длинно, до самого дна лёгких. Мышцы спины расслабились. Тепло чужого тела просачивалось под рёбра, заполняло пустоту, о существовании которой он даже не подозревал. — Я не умею, — прошептал он. — Не умею быть… таким. — Никто не умеет. Все учатся. — Ризли чуть повернул голову, и его губы коснулись лба Невиллета — легко, как прикосновение мотылька. — Спи. Я буду слушать дом. Расскажу потом, что услышал. — Мне еще на допрос идти. Поэтому нет, я просто полежу. — Неви — иногда Ризли начинало раздражать эта упрямость, где-то она была полезна, но не сейчас. — ты не спал двое суток, ты сутки искал меня, ты сутки сидел около меня, поспи. Иначе Сиджвин придётся спасать не только меня, но и тебя. — Если ты меня разбудишь, то хорошо. Четыре часа. — Хорошо, я разбужу тебя через четыре часа. И Невиллет уснул. Впервые за сорок восемь часов — по-настоящему, без сновидений, без того подспудного напряжения, которое заставляет просыпаться от каждого скрипа половиц. Только дыхание — два ритма, которые постепенно, не сразу, но выровнялись в один. Свеча догорела сама. Рассвет за окном набрал силу, залив комнату бледным золотом. Где-то далеко, в районе Оперного театра, зазвонили колокола — семь ударов. Город просыпался. Ризли не спал. Он смотрел на лицо Невиллета — расслабленное, почти юное в этом утреннем свете, без обычной судейской маски, без вечной складки между бровями. Ресницы у него были светлые, почти прозрачные на кончиках, и Ризли подумал, что никогда не замечал этого раньше. Слишком редко видел его спящим. Слишком редко позволял себе смотреть. Он протянул руку — медленно, преодолевая боль в плече, — и коснулся пряди волос, упавшей на лоб Невиллета. Убрал её в сторону. Пальцы дрожали — от слабости, от напряжения, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак. Невиллет не услышал. Он спал — глубоко, без снов, впервые за много ночей не вздрагивая от каждого звука. Ризли убрал руку. Уставился в потолок, где тени от каминной решётки всё ещё чертили узор тюремной решётки. Он знал, что должен чувствовать облегчение. Он был жив. Он был здесь, в тепле, в безопасности, рядом с человеком, который не спал двое суток, потому что боялся его потерять. Это должно было греть. Но внутри была только пустота — холодная, глубокая, как вода в старых катакомбах под городом. Он закрыл глаза. Четыре часа. Он обещал разбудить его через четыре часа. Он не разбудил. --- Невиллет проснулся от света. Не от звука — от света. Солнце поднялось над крышами восточного крыла и ударило прямо в окно, залив комнату густым, почти осязаемым золотом. Он зажмурился, перекатился на бок — и замер. Ризли лежал рядом. На спине, глядя в потолок, сцепив руки на животе. Глаза открыты. Дыхание ровное, но с той едва заметной задержкой на вдохе, которая выдавала боль. Он не спал. Просто лежал и ждал. — Который час? — голос Невиллета прозвучал хрипло, с натугой, как будто он не говорил несколько дней. — Начало одиннадцатого. Невиллет сел. Резко, слишком резко — комната качнулась перед глазами. Одеяло сбилось в ногах. Рубашка помята, воротник расстёгнут, один рукав закатался до локтя. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину и липкую испарину на лбу. — Ты обещал разбудить меня через четыре часа. Ризли не повернул головы. Продолжал смотреть в потолок, где тени от каминной решётки уже не чертили узор тюремной решётки — солнце сместилось, и теперь по штукатурке плыли размытые золотые пятна. — Ты спал. Я не стал. Невиллет сжал край одеяла. Пальцы побелели. — Ты обещал. — Я знаю. — Ты сказал: «Четыре часа, потом я тебя разбужу». Это были твои слова. Я их помню. Я всегда помню слова, Ризли. Это моя работа — помнить слова, которые говорят люди. А ты свои не сдержал. Ризли наконец повернул голову. В утреннем свете его лицо казалось старше — резче проступили морщины у глаз, глубже залегли тени под скулами. Синяк на виске расцвёл за ночь всеми оттенками фиолетового и жёлтого. — Ты спал впервые за двое суток, — сказал он. — Настоящим сном, не провалом. Я смотрел на тебя и думал: если я разбужу его сейчас, он встанет, оденется, пойдёт в кабинет, сядет за стол и будет работать. И через три часа начнёт путать имена свидетелей. Через пять — перечитывать одну и ту же строку по шесть раз. Через семь — подпишет не тот документ, потому что глаза перестанут различать буквы. Я видел тебя таким однажды. После дела Бертрана. Ты тогда подписал ордер на обыск не того склада, и мы потеряли сутки. Невиллет молчал. Он помнил тот день. Помнил, как Клоринда вернулась с пустыми руками и посмотрела на него — без упрёка, но с тем особым выражением, которое говорило больше любых слов. «Вы устали, месье. Отдохните». Он не отдохнул. Он работал ещё двенадцать часов и допустил вторую ошибку. Третью исправить уже не успел — Ризли сам поехал на задержание и вернулся с рассечённой бровью и подозреваемым в наручниках. — Это другое, — сказал Невиллет глухо. — Это то же самое. Только сейчас хуже. Потому что сейчас ты боишься не ошибиться в бумагах. Ты боишься потерять меня. — Ризли говорил спокойно, почти буднично, как будто обсуждал меню на завтрак. — И этот страх жрёт тебя изнутри быстрее, чем любой недосып. Ты не спал не потому, что не мог. Ты не спал, потому что боялся, что пока ты спишь, кто-то придёт и закончит начатое. Невиллет отвернулся. Встал с кровати — ноги коснулись холодного пола, отрезвляя. Подошёл к умывальнику. Фарфоровая чаша с синим орнаментом, кувшин с водой, маленькое зеркало в потускневшей раме. Плеснул в лицо. Вода потекла по шее за воротник, но он почти не почувствовал холода. В зеркале он видел отражение комнаты за спиной. Ризли по-прежнему лежал, но теперь смотрел на него. Взгляд был тяжёлым, но не давящим — как якорь, который держит лодку на месте во время шторма. — Я не просил тебя заботиться обо мне, — сказал Невиллет, не оборачиваясь. — А я не спрашивал разрешения. Ты же делаешь это не спрашивая меня, почему же тогда нельзя мне? Невиллет выпрямился. Взял с полки полотенце, прижал к лицу. Ткань пахла лавандой — мадам Клер добавляла сушёные цветы в бельевые шкафы. — Ты не понимаешь, — сказал он, отнимая полотенце. — Дело не в том, что я боюсь потерять тебя. Дело в том, что я уже терял. Не тебя — других. Людей, которые были мне… важны. Я каждый раз приходил слишком поздно. Каждый раз на минуту, на час, на день. И каждый раз думал: если бы я не спал, если бы я работал быстрее, если бы я заметил деталь раньше — они были бы живы. Он обернулся. Ризли слушал — не перебивая, не отводя взгляда. — Я не могу снова опоздать, — закончил Невиллет. — Просто не могу. Поэтому я не сплю. Поэтому я сижу в кресле и смотрю, как ты дышишь. Потому что если я закрою глаза, а ты в это время перестанешь дышать — я себе этого не прощу. В комнате стало тихо. Где-то в коридоре скрипнула половица — мадам Клер начинала утренний обход. В канале под окном плеснула вода: аквабус отошёл от причала. Ризли медленно, преодолевая боль, приподнялся на локте. — Иди сюда, — сказал он. Невиллет не двинулся. — Иди сюда, — повторил Ризли. — Я не могу встать. Ты знаешь. Так что тебе придётся подойти самому. Невиллет пересёк комнату. Остановился у края кровати. Ризли протянул руку и взял его за запястье — не сильно, но крепко, как берут за руку ребёнка, который вот-вот выбежит на мостовую. — Ты не опоздал, — сказал он. — Я жив. Я здесь. И я собираюсь жить дальше, хотя бы для того, чтобы Сиджвин не пришлось писать отчёт о моей смерти — она терпеть не может бумажную работу. Ты меня слышишь? Невиллет кивнул. Слова застревали в горле. — Тогда перестань наказывать себя за то, чего не случилось. И за то, что случилось с другими, — тоже. Ты не бог. Ты судья. Ты работаешь с тем, что есть, а не с тем, что могло бы быть. Это твоя сила. Не превращай её в слабость. Ризли отпустил его запястье. Невиллет постоял ещё мгновение, потом сел на край кровати — не лёг, просто сел, глядя на свои руки. — Ты говоришь как герцог, — сказал он наконец. — Я и есть герцог. — Нет. Ты говоришь как человек, который слишком долго управлял тюрьмой и научился утешать заключённых перед казнью. Ризли хмыкнул. — Заключённые не нуждаются в утешении. Они нуждаются в правде. Я говорю им правду: ты умрёшь завтра на рассвете, у тебя есть одна ночь, подумай, кому хочешь написать письмо. И знаешь что? Большинство не пишут. Потому что писать некому. — А те, кому есть кому? — Те пишут. И я отправляю письма. За свой счёт. У меня есть человек в почтовой службе, который не задаёт вопросов. Невиллет повернул голову. Ризли смотрел в потолок, но уголки его губ были приподняты — та самая кривоватая улыбка. — Я думал, ты просто… Смотритель, главный тюрьмы. — Я Герцог, который читает чужие письма перед отправкой. Иногда там такое пишут, что волосы дыбом. Один заключённый, бывший булочник, написал жене рецепт бриошей. Подробный, на три страницы. С пометками, где брать муку и как определять температуру печи без термометра. Я запомнил рецепт. До сих пор помню. Невиллет почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает. Он выдохнул — длинно, медленно, как учила его когда-то Фурина перед выступлениями. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю. Поэтому ты меня и терпишь. Дверь открылась без стука. Сиджвин вошла с саквояжем в руке, окинула взглядом комнату, остановилась на них двоих — Невиллет сидит на краю кровати, Ризли полулежит на подушках, оба явно не в том состоянии, в каком должны быть по её предписаниям. — Доброе утро, — произнесла она тоном, не предвещавшим ничего доброго. — Я полагаю, месье Невиллет, вы спали. Или мне спросить иначе: сколько часов назад вы должны были послать за мной? Невиллет поднялся. Одернул рубашку, хотя это не делало её менее мятой. — Мы вернулись поздно ночью. Я не хотел беспокоить вас в неурочное время. — Вы вернулись вчера в седьмом часу вечера. — Сиджвин поставила саквояж на столик и щёлкнула замками. — Я узнала об этом от конюха, который видел экипаж. От вас — ни записки, ни посыльного. — Я… — Вы были заняты. Я понимаю. — Она извлекла из саквояжа стетоскоп — медные трубки, каучуковая груша, блестящие в утреннем свете. — Но его синяки не понимают. Его рёбра не понимают. Его селезёнка, которая могла пострадать от удара, — она тоже не понимает вашей занятости. Она понимает только одно: если её не проверить вовремя, она может отказать. И тогда вы будете сидеть над его телом и думать, что опять опоздали. Невиллет вздрогнул. Сиджвин не могла слышать их разговор — дверь была закрыта, стены в Дворце толстые, — но её слова попали точно в цель, как будто она стояла за дверью всё это время. Ризли, заметив его реакцию, перевёл разговор: — Доброе утро, Сиджвин. Я, как видите, жив и почти здоров. — Вы живы исключительно благодаря тому, что у вас крепкая конституция, а не благодаря своевременной медицинской помощи. — Она подошла к кровати, жестом приказала Ризли лечь ровно. — Рубашку снимите. Или расстегните. Мне нужно осмотреть рёбра. Ризли подчинился — медленно, морщась, когда движения отзывались болью в боку. Сиджвин помогала ему, не церемонясь, но и не причиняя лишней боли. Её маленькие руки двигались с уверенностью человека, который проделывал это тысячи раз. Осмотр занял около двадцати минут. Она работала молча, если не считать коротких команд: «Вдохните», «Выдохните», «Поверните голову», «Поднимите руку — медленно, я сказала». Пальцы надавливали на рёбра, проверяя целостность костей. Ризли терпел. Один раз, когда она коснулась особенно болезненного места у поясницы, его челюсти сжались, дыхание сбилось, но он не издал ни звука. Невиллет стоял у изголовья, сцепив руки за спиной, и смотрел. Он видел синяки — те, что проступили за ночь: тёмно-фиолетовые, с жёлтыми краями, расползающиеся по рёбрам, как чернильное пятно по бумаге. Видел ссадины на запястьях — следы от верёвок. Видел, как Ризли щурится от боли, но продолжает держать лицо. — Переломов нет, — заключила Сиджвин, убирая стетоскоп в саквояж. — Трещина в седьмом ребре справа. Гематомы обширные, но внутреннего кровотечения не наблюдается. Сотрясение лёгкой степени — зрачки реагируют нормально. Жить будет. Невиллет выдохнул. Он не заметил, что всё это время не дышал. — Однако, — продолжила Сиджвин, закрывая саквояж, — если бы его привезли с внутренним кровотечением, те часы, что вы тянули, стали бы приговором. Я надеюсь, вы это понимаете. Молчание. Невиллет смотрел в пол. Узоры на паркете — дубовые плашки, выложенные ёлочкой, — казались сейчас единственной надёжной вещью в мире. Зная, что Невиллет чувствовал эти двое суток не выдержал. — Сиджвин, хватит. Он это понимает и без тебя. Он сутки искал меня, сутки сидел около моей кровати и следил чтобы я не перестал дышать. И перед тобой не дворовый мальчишка, а Верховный Судья Фонтейна, Сиджвин смягчилась — едва заметно, уголками губ. Она поправила манжету своего форменного платья и взяла саквояж. Ее догадки подтвердились. — Компрессы холодные, три раза в день. Настойка арники на ночь. И постельный режим. Минимум неделю. — Она перевела взгляд на Ризли. — Это касается и вас, Ваша Светлость. Я знаю, что вы будете пытаться вставать. Не надо. — Я постараюсь. — Вы будете лежать. Или я пришлю надзирателя из Меропида, который проследит. У меня есть пара человек, которые обязаны мне жизнью. Они не задают вопросов. Ризли усмехнулся — одними глазами. — Вы сегодня особенно суровы, Сиджвин. — Я всегда сурова, когда мои пациенты не следуют предписаниям. — Она направилась к двери. На пороге обернулась к Невиллету. — Месье Невиллет. Кофе. И поешьте что-нибудь. Вы выглядите хуже пациента. И если я узнаю, что вы не спали следующей ночью, я лично приду и уложу вас в постель. Снотворное у меня с собой. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как в канале под окном плещется вода и где-то далеко, на нижнем ярусе, стучит молоток по металлу — кузнец начал работу. Ризли смотрел в потолок. Невиллет смотрел на Ризли. — Она серьёзно про снотворное? — спросил Невиллет. — Она серьёзно про всё. Я однажды видел, как она усыпила заключённого, который буянил и разнёс лазарет. Просто подошла сзади, сделала укол — и через десять секунд он спал. Никто не понял, как она подобралась так близко. Она маленькая и бесшумная, как кошка. Невиллет потёр виски. Голова была тяжёлой, но уже не такой ватной, как ночью. Сон — даже короткий, даже украденный у него Ризли — сделал своё дело. — Мне нужно идти, — сказал он. — выслушать хотя бы доклад о допросах. Клоринда, наверное, уже ждёт. — Иди. — Ризли повернул голову. — Я буду лежать. Как примерный пациент. Невиллет подошёл к платяному шкафу, достал свежую рубашку. Стянул мятую через голову, бросил на стул. Ризли наблюдал — без улыбки, но с тем тёплым вниманием, которое Невиллет научился распознавать даже спиной. — Ты опять не поешь, — сказал Ризли. — Я выпью кофе в кабинете. — Это не еда. — Это кофе. — Кофе — это не еда. Это топливо. А топливо нужно заливать в механизм, который работает. Ты не механизм. Ты человек. Людям нужна еда. Невиллет застегнул пуговицы, заправил рубашку в брюки. Подошёл к зеркалу, пригладил волосы — безнадёжно, они всё равно торчали в разные стороны после сна. — Я съем что-нибудь позже, — сказал он. — Ты съешь что-нибудь сейчас. В коридоре стоит поднос. Мадам Клер принесла его час назад. Я слышал. Невиллет обернулся. — Ты слышал, как принесли поднос, но не разбудил меня. — Я слышал, как принесли поднос. Ты спал. Поднос мог подождать. — Ризли прикрыл глаза. — Круассаны уже остыли, но это не страшно. Ешь. Невиллет открыл дверь. В коридоре, на маленьком столике у стены, действительно стоял поднос: серебряный кофейник, чашка, два круассана, маслёнка, баночка абрикосового джема. Мадам Клер знала его вкусы лучше, чем он сам. Он взял круассан. Откусил. Слоёное тесто похрустывало, масло таяло на языке. Он не чувствовал голода, но тело отреагировало само — желудок сжался, требуя ещё. — Спасибо, — сказал он с набитым ртом. — Не за что. — Ризли не открывал глаз. — Иди. Работай. Невиллет взял второй круассан, налил кофе в чашку, сделал глоток — горячий, горький, именно такой, какой он любил. Поставил чашку обратно. — Пару часасов, — сказал он. — Я вернусь через часа два. И если ты встанешь… — Пожизненное заключение в спальне. Ты уже говорил. — Это не шутка. — Я знаю. — Ризли открыл глаза и посмотрел на него — прямо, без улыбки. — Я буду лежать. Иди. Невиллет задержался на пороге. В утреннем свете Ризли казался почти мирным — уставший воин, который наконец позволил себе остановиться. Синяки на лице, ссадины на руках, трещина в ребре — и всё равно он смотрел так, будто ничего не случилось. — Дурак, — прошептал Невиллет. — Сам такой, — ответил Ризли, не открывая глаз. Дверь закрылась. В коридоре пахло кофе, воском и старым деревом. Невиллет прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Постоял так минуту, две. Потом выпрямился, одёрнул мантию и направился в сторону кабинета. --- Помещение для допросов в административном крыле Крепости Меропид представляло собой узкую комнату без окон. Стены из грубого шлакобетона, выкрашенные в серый цвет, поглощали звук и свет. Единственный источник освещения — масляная лампа под зелёным абажуром, укреплённая на металлическом столе, привинченном к полу. От лампы пахло керосином и разогретой медью. На столе лежала папка с чистыми листами протокола, чернильница, две перьевые ручки и пресс-папье в форме якоря — старый трофей, доставшийся Клоринде от предыдущего начальника стражи. Напротив стола — стул с высокой спинкой. Ножки стула тоже были привинчены к полу. Наручники, крепившиеся к кольцам в столешнице, сейчас лежали свободно, ожидая запястий. Клоринда сидела, выпрямив спину, положив руки перед собой. Папка была открыта на первой странице. Она перечитала краткую сводку, составленную ночью дежурным надзирателем: «Готье Жан-Батист, 42 года. Бывший грузчик порта Кур-де-Фонтейн. Уволен три года назад за драку с начальником смены. С тех пор перебивается случайными заработками. Не женат. Долгов нет. Приводы: два — за пьяный дебош, один — за мелкую кражу (оправдан).» Дверь открылась. Конвой ввёл Готье. Наручники на запястьях, ножные кандалы с короткой цепью — стандартная процедура для подследственных, обвиняемых в похищении. Готье шёл, чуть прихрамывая на левую ногу — старая травма, полученная ещё в порту, когда на него упал тюк с шерстью. Конвой усадил его на стул, пристегнул наручники к кольцам в столе. Клоринда кивнула — конвой вышел и закрыл дверь. В комнате остались двое. — Жан-Батист Готье, — произнесла Клоринда, не повышая голоса. — Вы обвиняетесь в похищении герцога Крепости Меропид, незаконном лишении свободы и нанесении телесных повреждений должностному лицу. Степень вашего участия, а также наличие смягчающих обстоятельств будут учтены при вынесении приговора. Всё, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас. Вы имеете право отказаться от дачи показаний. Вы понимаете свои права? Готье облизал губы. Язык был сухим, потрескавшимся. Ночь в камере не добавила ему бодрости. — Понимаю, — выдавил он. — Хорошо. Тогда начнём с самого начала. Расскажите, как вы познакомились с человеком, который нанял вас для этого дела. Готье шмыгнул носом. Дёрнул плечом — привычный тик. — Это было в «Синей чайке». Трактир у восточного шлюза, знаете? Я там иногда бываю, когда есть лишняя мора. В тот вечер я сидел один, пил сидр. Ко мне подошёл человек. Сел напротив без спросу. Сказал: «Хочешь заработать?» — Опишите его. — Высокий. Выше меня. — Готье задумался. — Плечи широкие, но не толстый. Одет прилично: плащ тёмный, шляпа с полями, лицо в тени было, я толком не разглядел. Голос низкий, спокойный. Говорил без акцента, как местный. Может, из верхнего города. — Он назвал своё имя? — Сказал — зовите меня Лоран. Месье Лоран. И добавил, что действует от лица Луи Дюпона. Клоринда записала. Перо скрипнуло по бумаге. Пауза. Она подняла глаза. — Он упоминал, что Дюпон находится в заключении? Готье нахмурился. — Нет. Я вообще не знал, кто такой Дюпон. Он просто сказал — «от лица Луи Дюпона». Я подумал, это какой-то богатый заказчик. — Что он предложил? — Работу. Простую, сказал. Принять груз, подержать взаперти пару дней, потом отпустить. Платит авансом пятьсот моры каждому. После окончания — ещё тысячу. Я… — Готье опустил голову. — У меня долг за жильё. Хозяин грозился выгнать. Я согласился. — Он назвал имя «груза»? — Нет. Дал описание: высокий, тёмные волосы, шрам на шее. И адрес склада в нижнем ярусе, где ждать. Сказал — «груз» привезут, наша задача — держать его там, не выпускать, кормить раз в день. И не разговаривать с ним. — Вы знали, что похищаете герцога? Пауза. Готье смотрел в стол. На скулах заходили желваки. — Мы догадались. Когда его привезли. Я видел его лицо. Я видел портреты в газетах. Герцог Ризли. Я… я испугался. — Но не отпустили. — Нет. — Голос Готье стал глуше. — Лоран сказал: «Если отпустите — я найду вас. И тогда платить будете вы». Он заплатил аванс. Мы были должны. Клоринда отложила перо. Смотрела на Готье, не мигая. — Кто ещё участвовал? Назовите имена. — Марсель Фурнье. И Анри Валлен. Мы втроём. — Вы знали их раньше? — Марселя — да. Мы вместе работали в порту. Анри — нет. Его привёл Лоран. Сказал — третий человек, надёжный. — Кто наносил удары герцогу? Готье замер. Руки, прикованные к столу, задрожали. — Я не бил. Я только держал его, когда… когда привезли. Он сопротивлялся. Марсель ударил его по лицу, чтобы успокоить. А Анри… Анри бил его потом. Когда герцог пытался встать. Я говорил ему — хватит. Он не слушал. — Сколько раз ударил Валлен? — Я не считал. Три. Может, четыре. В корпус. И один раз — по голове, когда герцог попытался заговорить. Клоринда сделала пометку в протоколе. Почерк у неё был острый, угловатый — как след от сабли. — Что ещё вы можете рассказать о Лоране? Какие-то особые приметы? Шрамы? Украшения? Запах? Готье задумался. Глаза бегали по стенам, как будто он пытался выудить из памяти что-то ускользающее. — Запах… — протянул он. — Да. От него пахло. Чем-то химическим. Как в аптеке. Или в лаборатории. Я ещё подумал — странно, от богатого человека обычно пахнет табаком или духами. А от этого — как от склянок с лекарствами. Клоринда записала: «Запах химических реактивов». — Вы видели его лицо полностью? — Нет. Шляпа, воротник поднят. И в трактире было темно. Только свечи на столах. — Если вы увидите его снова — узнаете? Готье замялся. — Не знаю. Может, по голосу. Или по фигуре. Он двигался… как-то особенно. Плавно. Как танцор. Или как хищник. Клоринда закрыла протокол. — На сегодня всё. Вас отведут в камеру. Если вспомните что-то ещё — сообщите надзирателю. Она кивнула в сторону двери. Конвой вошёл, отстегнул наручники, поднял Готье. У двери тот обернулся. — Мадам… Я не хотел, чтобы так вышло. Я не знал, что он герцог. Я просто… я должен был заплатить за жильё. Клоринда не ответила. Дверь закрылась. Она перевернула страницу. Сводка: «Фурнье Марсель, 38 лет. Без определённых занятий. Ранее судим за кражу со взломом (отбыл три года в Меропиде), драку в нетрезвом виде. Живёт во временном жилье в нижнем ярусе. Долги: около трёх тысяч моры ростовщику по имени Жерар Леблан.» Конвой ввёл Фурнье. В отличие от Готье, он не выглядел подавленным. Шёл ровно, смотрел перед собой с той особой пустотой во взгляде, какая бывает у людей, привыкших к камере. Сел, дал пристегнуть наручники, откинулся на спинку стула — насколько позволяли цепи. — Марсель Фурнье, — начала Клоринда тем же ровным тоном. — Вы обвиняетесь в похищении герцога Крепости Меропид, незаконном лишении свободы и нанесении телесных повреждений должностному лицу. Вы понимаете свои права? — Понимаю. — Голос у Фурнье был глухой, прокуренный. — Расскажите, как вы встретились с человеком, назвавшимся Лораном. Фурнье хмыкнул. — Меня привёл Готье. Сказал — есть работа, нужен третий. Я пришёл в «Синюю чайку», там уже сидел Лоран. Он повторил то же, что и Готье: принять груз, держать, отпустить. Заплатил аванс. Я согласился. — Вы знали, кто такой Дюпон? — Нет. Имя слышал впервые. — Вы знали, что похищаете герцога? Фурнье посмотрел на неё — прямо, без страха. — Когда привезли — узнал. Его лицо во всех газетах. — И вы не попытались его отпустить? — Я пытался. — Фурнье сжал кулаки, насколько позволяли наручники. — Я сказал Валлену: «Это герцог, у нас будут проблемы». А он ответил: «Поздно. Мы уже взяли деньги. Если отпустим — Лоран нас найдёт. И тогда проблемы будут у нас». — Вы боялись Лорана? Фурнье помолчал. — Да. Он не выглядел как человек, который шутит. Он двигался… знаете, как двигаются люди, которые умеют убивать. Не бандиты с ножом, а те, кто делает это тихо и чисто. Я таких видел. В Меропиде сидел с одним — бывший наёмник из Ли Юэ. У него был такой же взгляд. Клоринда записала: «Лоран — возможный профессиональный наёмник. Акцент Ли Юэ?» — Кто наносил удары герцогу? — Я ударил один раз. По лицу. Когда его привезли, он начал вырываться, кричать. Я ударил, чтобы он замолчал. Не сильно. Просто чтобы оглушить. — А Валлен? Фурнье отвёл взгляд. — Валлен бил его потом. Когда герцог уже был связан. Он… ему это нравилось. Я видел его глаза. Он улыбался. — Почему вы его не остановили? — Я пытался. Готье тоже пытался. Валлен сказал: «Ещё слово — и ты следующий». У него был нож. Мы отступили. Клоринда сделала пометку: «Валлен — склонность к насилию, возможные садистские наклонности. Нож? (уточнить при обыске)». — Что вы можете добавить о Лоране? Приметы, особенности речи, запах? Фурнье задумался. — Акцент. У него был лёгкий акцент. Я не сразу заметил. Он говорил по-французски чисто, но некоторые гласные тянул. Как в Ли Юэ. Я там был один раз, в порту, слышал, как говорят моряки. — Ещё? — Руки. У него были ухоженные руки. Я заметил, когда он клал деньги на стол. Ногти чистые, коротко подстрижены. Не рабочие руки. Руки человека, который пишет. Или… режет. — Режет? — Как хирург. Или мясник. Точные движения. Клоринда записала. Пауза. — На сегодня всё. Вас отведут в камеру. Фурнье поднялся сам, не дожидаясь конвоя. У двери остановился. — Мадам. Я знаю, что мне светит срок. Я уже сидел. Но Валлен… он опасен. Он не просто наёмник. Ему нравится причинять боль. Я таких видел. Они не останавливаются. — Это учтут. Дверь закрылась. Клоринда перевернула еще одну страницу. Сводка была самой короткой: «Валлен Анри, 29 лет. Бывший матрос торгового флота. Уволен с судна «Морской странник» за пьянство и драку с капитаном. С тех пор перебивается случайными заработками в порту. Приводы: три — за драки, один — за нанесение тяжких телесных (дело прекращено за примирением сторон). Психиатрических диагнозов не зафиксировано.» Конвой ввёл Валлена. Он был самым молодым из троих. Широкие плечи, бычья шея, руки с наколками — якорь, русалка, какие-то цифры. Шёл вразвалку, с той показной небрежностью, которая должна была демонстрировать: ему всё равно. Сел. Ухмыльнулся. — Анри Валлен, — произнесла Клоринда. — Вы обвиняетесь в похищении герцога Крепости Меропид, незаконном лишении свободы и нанесении телесных повреждений должностному лицу. Вы понимаете свои права? — Понимаю, — ухмылка стала шире. — Но я невиновен. — Это решит суд. Расскажите, как вы познакомились с человеком, назвавшимся Лораном. Валлен пожал плечами, насколько позволяли цепи. — Я сидел в портовом кабаке «У старого Жака». Пил ром. Подошёл человек. Спросил, не хочу ли заработать. Я сказал — хочу. Он объяснил работу. Я согласился. Всё. — Он назвал своё имя? — Лоран. Сказал, что от Луи Дюпона. Я не спрашивал, кто это. — Вы знали, что похищаете герцога? — Догадался, когда увидел. — Валлен смотрел прямо, не отводя глаз. — И что? — Вы наносили ему удары. — Он сопротивлялся. — Он был связан. Вы били его, когда он уже не мог сопротивляться. Валлен молчал. Ухмылка исчезла. Осталось только жёсткое, неподвижное лицо. — Я делал свою работу, — сказал он наконец. — Лоран сказал: «Груз должен быть тихим». Он не был тихим. Я его успокоил. — Вы сломали ему ребро. — Я не знал, что сломал. Я не врач. Клоринда отложила перо. Смотрела на Валлена — долго, не мигая. Тот выдержал взгляд. Но что-то в его глазах дрогнуло — не страх, не раскаяние, а что-то другое. Удовольствие. Он наслаждался этим разговором. — Что вы можете рассказать о Лоране? — спросила она. — Приметы, особенности. Валлен пожал плечами. — Высокий. Плащ, шляпа. Голос спокойный. Заплатил хорошо. Больше ничего. — Акцент? — Не заметил. — Запах? — Не нюхал. — Особые приметы? Шрамы? Походка? Валлен покачал головой. — Обычный человек. Таких сотни в порту. Клоринда закрыла протокол. — На сегодня всё. Вас отведут в камеру. Валлен поднялся — медленно, с ленцой. У двери обернулся. — Мадам. Скажите герцогу, что я не хотел его калечить. Просто работа. Ничего личного. Клоринда не ответила. Дверь закрылась. Она осталась одна в комнате. Лампа под зелёным абажуром потрескивала. Клоринда перечитала записи. Готье: испуган, раскаивается. Долги, случайный участник. Запах химикатов. Фурнье: бывший заключённый, боится Лорана больше, чем тюрьмы. Подтверждает акцент Ли Юэ. Руки «человека, который пишет или режет». Валлен: склонен к насилию, не раскаивается. Наслаждается процессом. Минимальные сведения о Лоране — либо скрывает, либо действительно не обращал внимания. Клоринда закрыла папку. Встала. Потянулась — спина затекла от долгого сидения. Подошла к стене, коснулась пальцами холодного шлакобетона. Картина вырисовывалась странная. Лоран — профессиональный наёмник или человек, привыкший к точным действиям. Акцент Ли Юэ. Химический запах. Ухоженные руки. Связь с Дюпоном — но Дюпон сидит здесь, в Меропиде, и отрицает всё. Она вышла в коридор. Конвой ждал у двери. — Похитителей — в камеры. Одиночные. Никаких контактов между ними. — Слушаюсь, мадам. Клоринда направилась в другое крыло — туда, где содержался Антуан Лекок. Ей предстоял ещё один разговор. В коридорах Крепости пахло сыростью, карболкой и старым железом. Где-то капала вода — вечная, как само это место. Клоринда шла, и шаги её гулко отдавались под сводами. Она думала о Лоране. О его руках. О запахе химикатов. И о том, что где-то в Фонтейне этот человек всё ещё ходит на свободе. Пока что. --- Камера Лекока находилась в том же крыле Крепости Меропид, но дальше по коридору — одиночная, с зарешечённым окном под потолком. Свет падал косой полосой на противоположную стену, высвечивая грубую кладку шлакобетона и потёки сырости, похожие на карту несуществующего архипелага. В камере пахло известкой, застарелым табачным дымом и тем особым запахом, который въедается в стены тюрем, — смесь пота, отчаяния и времени. Антуан Лекок, сорока семи лет, владелец небольшой экспортной конторы в верхнем городе, сидел на койке, когда Клоринда вошла. Он не встал. Только поднял голову и посмотрел на неё с тем выражением, которое она хорошо знала: смесь усталости и осторожного достоинства. Человек, который ещё не сломлен, но уже понимает, что может быть сломлен в любой момент. — Мадам Клоринда, — произнёс он. Голос был ровным, с хрипотцой курильщика. — Я уж думал, обо мне забыли. — О вас не забывают, месье Лекок. — Клоринда осталась стоять. В камере был только один стул, и на нём лежало сложенное одеяло — грубая шерсть, казённого серого цвета. Она не стала его убирать. — О вас помнят. Но помнить и доказывать — разные вещи. Лекок был чисто выбрит. Это бросалось в глаза: пятый день в камере, а он умудрялся поддерживать опрятность. Одежда — мятая, но добротная: сюртук из синего сукна с потёртостями на локтях, жилет с серебряными пуговицами, рубашка с высоким воротником, пожелтевшим от времени, но не от грязи. На мизинце левой руки — перстень с печаткой, фамильный, судя по стёртому гербу. Человек, который держится за остатки респектабельности даже здесь. — Пятый день я здесь, — сказал он. — Меня взяли в заброшенном пакгаузе у восточного канала, без ордера, без объяснения причин. Ваши люди ворвались, скрутили, бросили в фургон. Я не знал, куда меня везут, пока не увидел ворота Меропида. — Он усмехнулся — горько, без веселья. — Знаете, каково это? Быть честным торговцем, платить налоги, держать счета в порядке, а потом оказаться здесь, среди убийц и воров? Клоринда не ответила. Она смотрела на его руки. Ногти чистые, коротко подстрижены. Не рабочие руки — руки человека, который имеет дело с бумагами, печатями, накладными. Но что-то в них было ещё. Какая-то точность движений, даже когда он просто сжимал край одеяла. Она вспомнила слова Фурнье: «Руки человека, который пишет. Или режет». — Ваши деловые партнёры дают показания, — сказала она. — Один из них утверждает, что вы обсуждали с ним поставку оружия в обход таможни Фонтейна. Конкретно — партию револьверов «Люмьер» производства завода в Кур-де-Фонтейн, предназначенных для перепродажи в Сумеру. Лекок поднял бровь. Реакция была мгновенной — не страх, а искреннее недоумение. — Партнёр? Назовите имя. Пусть назовёт моё имя под присягой и предъявит документы. Накладные, счета, хотя бы записку с моей подписью. У меня есть нотариально заверенные образцы почерка в Торговой палате. Любая экспертиза подтвердит: я не подписывал ничего подобного. — Он боится давать показания под присягой. — Боится, потому что лжёт. — Лекок подался вперёд, и цепи на ножных кандалах звякнули. — Мадам, я торгую чаем, специями и тканями из Ли Юэ. У меня контракты с тремя чайными домами в верхнем городе. Мои счета проверены налоговым департаментом два месяца назад — плановая ревизия, никаких нарушений. Я не торгую оружием. Я даже не знаю, как оно выглядит, это ваше «Люмьер». Мой склад — это ящики с чаем, рулоны шёлка и бочонки с имбирём. Хотите — обыщите. Всё учтено, всё задокументировано. Клоринда молчала. Она знала: склад Лекока уже обыскали. Нашли именно то, что он сказал: чай, шёлк, имбирь. Никаких револьверов. Никаких следов контрабанды. — А заброшенный пакгауз? — спросила она. — Что вы там делали? Лекок вздохнул. Откинулся к стене, прикрыл глаза. — Я получил записку. Утром того дня. Мальчишка-посыльный принёс в контору. В записке было сказано: «Приходите в пакгауз у восточного канала в семь вечера. Есть предложение по поставкам из Ли Юэ. Выгодное». Без подписи. Я подумал — кто-то из конкурентов хочет предложить сделку. Такое бывает. Я пошёл. — Один? Без охраны? В заброшенное место? — Я не богат, мадам. Охраны у меня нет. Есть только клерк, месье Бошан, и двое грузчиков на складе. Я не мог взять их с собой — это был деловой разговор, не погрузка. Я пошёл один. — Он открыл глаза, посмотрел на неё. — Да, это было глупо. Но я не ожидал, что в Фонтейне, в центре цивилизованного мира, человека могут схватить среди бела дня и бросить в тюрьму без доказательств. Клоринда достала из папки лист бумаги. Положила на край койки. — Подписка о невыезде. Вы не покидаете Фонтейн до окончания расследования. Любая попытка пересечь границу региона будет расценена как признание вины и повлечёт немедленный арест. Лекок взял лист. Прочитал — медленно, шевеля губами. Он был близорук, но очки у него отобрали при аресте. Клоринда заметила, как он щурится, поднося бумагу ближе к глазам. — У вас ничего на меня нет, — сказал он, не поднимая головы. — Ни одной улики. Только чьи-то слова, да и те — против меня не свидетельствуют. Я это подпишу, потому что мне нечего скрывать. Но я запомню это, мадам. Я запомню, как со мной обошлись. — Подписывайте. Он подписал. Перо скрипнуло по бумаге — звук, который Клоринда слышала сотни раз в этом кабинете. Лекок стряхнул излишек чернил на пол — машинальный жест, но в нём была скрытая дерзость. Человек, который оставляет след даже там, где его не просят. — Я могу идти? — Конвой проводит вас до ворот Крепости. Ваши личные вещи вернут на выходе. Одежду, бумажник, часы. Очки. Лекок встал — медленно, потому что ноги затекли от долгого сидения. Он был невысок, но держался прямо. Расправил плечи, одёрнул сюртук, поправил манжеты. Жесты человека, который возвращает себе достоинство после унижения. Когда он проходил мимо, Клоринда уловила запах. Лавандовая вода — выдохшаяся, почти несвежая, но дорогая. И ещё что-то. Химический оттенок, едва различимый под лавандой. Так пахнут реактивы в лаборатории. Или в аптеке. Или в цеху, где обрабатывают металл. Она запомнила. Записала в уме, не в блокноте: «Лекок: лавандовая вода + химический запах. Совпадает с описанием Готье о Лоране? Проверить». У двери Лекок остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Знаете, мадам, в чём разница между правосудием и местью? Правосудие ищет виновного. Месть ищет кого угодно, лишь бы наказать. Вы сейчас занимаетесь вторым. И вам будет стыдно, когда вы это поймёте. Он вышел. Конвой закрыл дверь. Клоринда осталась одна. Она стояла в пустой камере, глядя на смятую койку, на пятно сырости на стене, на пол, где всё ещё темнела капля чернил, стряхнутая Лекоком. Запах лаванды и химикатов ещё висел в воздухе. Она думала о его словах. О правосудии и мести. О том, что он прав — формально. Улик нет. Только совпадения и ощущения. А ощущения — не доказательство. Она знала это лучше многих. И всё же что-то не давало ей покоя. Запах. Руки. То, как он держался — слишком спокойно для человека, проведшего пять дней в камере по ложному обвинению. Слишком собранно. Слишком… подготовленно. Клоринда вышла из камеры. Коридор был пуст, только в дальнем конце маячил силуэт надзирателя. Она направилась к выходу из крыла — ей предстояло доложить Невиллету о результатах допросов. --- Рабочий кабинет Невиллета находился на третьем этаже Дворца Мермония, в восточном крыле, окнами выходящем на канал Святого Мартина. В ясную погоду здесь было светло почти до заката, но сегодня небо затянуло низкими облаками цвета олова, и помещение тонуло в сером полумраке. Невиллет сидел за столом, но бумаги перед ним лежали нетронутые — стопка протоколов, которые он собирался изучить утром, так и осталась сдвинутой на край. Он смотрел в окно, на воду канала, где аквабусы чертили медленные дуги, огибая опоры моста. В дверь постучали. Два коротких удара, пауза, ещё один — условный сигнал Клоринды. — Войдите. Она вошла без лишних церемоний. Плащ её был влажным от мороси — по пути из Крепости Меропид до Дворца она попала под мелкий дождь, начавшийся около полудня. Капли ещё блестели на плечах и в волосах, но она не обращала на это внимания. Держалась, как всегда, прямо, словно клинок в ножнах. Клоринда закрыла за собой дверь и остановилась у стола, ожидая приглашения сесть. Невиллет кивнул на стул напротив. — Докладывай. Она опустилась на стул — спина прямая, руки на коленях, взгляд сосредоточен. Достала из внутреннего кармана сложенный лист с пометками, но не развернула. Докладывала по памяти. — Допросы похитителей завершены. Все трое допрошены по отдельности в Крепости Меропид. Показания в целом совпадают, расхождения — в деталях, которые я сочла существенными. Невиллет чуть подался вперёд. Пальцы сцепились в замок на столешнице. — Начни с первого. — Жан-Батист Готье. Бывший грузчик порта Кур-де-Фонтейн, сорок два года. Долги за жильё, случайные заработки. Производит впечатление ведомого, не организатора. Он первым встретился с нанимателем в трактире «Синяя чайка» у восточного шлюза. Человек представился как месье Лоран и заявил, что действует от лица Луи Дюпона. Готье утверждает, что не знал, кто такой Дюпон, и согласился на работу из-за денег. Аванс — пятьсот мора. Обещание ещё тысячи после выполнения. — Он знал, кого похищает? — Говорит, что догадался только когда увидел герцога. Испугался, но не отпустил, потому что боялся Лорана. При этом Готье заявил, что сам ударов не наносил — только держал, когда герцог сопротивлялся. Бил Валлен. Фурнье ударил один раз, по лицу, чтобы заставить замолчать. Невиллет молчал. Желваки на скулах заходили под кожей, но лицо оставалось каменным. Клоринда продолжала: — Особые приметы Лорана со слов Готье: высокий, широкоплечий, двигается плавно, «как танцор или хищник». Лицо скрыто шляпой и поднятым воротником. Голос низкий, без явного акцента. Запах — химический, «как в аптеке или лаборатории». Готье считает, что смог бы узнать Лорана по фигуре и походке, но не по лицу. — Запах, — повторил Невиллет. — Это уже второй раз, когда всплывает химический запах. Клоринда кивнула. — К этому вернусь. Второй — Марсель Фурнье, тридцать восемь лет, бывший заключённый. Отбывал срок здесь же, в Меропиде, за кражу. В этом деле участвовал по приглашению Готье. На допросе держался спокойно, почти безразлично, но когда речь зашла о Лоране — проявил признаки страха. Он сказал, что Лоран двигался «как человек, который умеет убивать — тихо и чисто». Сравнил с наёмником из Ли Юэ, с которым сидел в одной камере. — Акцент? — Да. Фурнье утверждает, что у Лорана был лёгкий акцент Ли Юэ. Говорил по-французски чисто, но тянул некоторые гласные. Фурнье бывал в порту, слышал, как говорят моряки из Ли Юэ, и готов подтвердить это под присягой. Невиллет поднялся. Подошёл к окну, встал спиной к Клоринде, глядя на серую воду. — Акцент Ли Юэ. Химический запах. Ухоженные руки. Что ещё? — Руки. Фурнье обратил внимание, что у Лорана ухоженные руки, чистые ногти, коротко подстрижены. «Руки человека, который пишет или режет» — прямая цитата. Также Фурнье подтвердил, что основные удары герцогу наносил Валлен. Валлен, по его словам, бил связанного человека и улыбался при этом. У него был нож, и он угрожал остальным, когда те пытались его остановить. Невиллет повернулся. Лицо его по-прежнему не выражало эмоций, но в глазах появился тот особый блеск, который Клоринда знала: он складывал факты в единую картину. — Валлен. Третий. Докладывай. — Анри Валлен, двадцать девять лет, бывший матрос, уволен за драку с капитаном. Приводы за нанесение тяжких телесных, дело прекращено за примирением сторон. — Клоринда сделаала паузу. — На допросе вёл себя вызывающе. Не раскаивается. Утверждает, что «просто делал работу» и «успокаивал груз». При этом, по показаниям обоих сообщников, именно он наносил герцогу удары, когда тот уже был связан и не сопротивлялся. На мой взгляд, у него есть склонность к насилию, возможно, садистские наклонности. О Лоране он сообщил минимум: высокий, в плаще и шляпе, заплатил хорошо. Никаких особых примет не заметил — или не захотел заметить. Невиллет вернулся к столу, но не сел. Остановился, опираясь ладонями о столешницу. — Он лжёт. — Возможно. Но проверить нечем. Все трое сходятся в главном: наниматель — человек, назвавшийся Лораном и действующий от имени Луи Дюпона. Расхождения касаются только степени наблюдательности и личных реакций. Готье и Фурнье боятся Лорана. Валлен — нет. Либо он глупее, либо знает больше, чем говорит. Невиллет выпрямился. Потёр переносицу — жест, который появлялся у него в минуты предельной концентрации. — Лекок. Клоринда достала наконец лист с пометками, развернула, но смотрела не в него, а на Невиллета. — Допрошен сразу после похитителей. Находится в Крепости пятый день. Взят в заброшенном пакгаузе у восточного канала. Утверждает, что получил анонимную записку с предложением выгодной сделки и пришёл один, без охраны. Никаких улик, связывающих его с похищением или с Дюпоном, не обнаружено. Обыск на складе дал только чай, шёлк и специи. Счета проверены налоговой два месяца назад — чисто. — Ты его отпустила. — Под подписку о невыезде. Формально держать его было не за что. Информатор, который указал на Лекока, отказался давать показания под присягой. Без этого — только слухи. Невиллет опустился в кресло. Взгляд его упал на стопку нетронутых протоколов, но он смотрел сквозь них. — Запах, — сказал он. — Ты сказала, что Лекок пахнет лавандовой водой и чем-то химическим. — Да. Я стояла близко, когда он проходил мимо. Лаванда — выдохшаяся, но дорогая. И под ней — химический оттенок. Такой же, как описал Готье у Лорана. Совпадение? Возможно. Но я запомнила. — Руки. — Ухоженные. Чистые ногти. Не рабочие. Руки человека, который работает с бумагами. Или, как сказал Фурнье, «режет». Невиллет замолчал. Клоринда ждала. В тишине кабинета слышно было, как за окном шумит вода в канале и где-то далеко, на нижнем ярусе, гудит паровой молот — заводы Кур-де-Фонтейн работали без перерыва. — Он умён, — произнёс Невиллет наконец. — Если Лекок и Лоран — одно лицо, он всё продумал. Никаких улик. Никаких свидетелей, которые видели его лицо. Даже записка, которую он якобы получил, наверняка уничтожена. — Или никогда не существовала. — Или так. — Невиллет побарабанил пальцами по столу. — Что с Дюпоном? Он по-прежнему отрицает связь с похищением? — Да. На допросах молчит или твердит, что его подставили. Но он сидит в Меропиде, и его камеру охраняют. Передать приказ на похищение из тюрьмы он мог только через посредника. Лоран — этот посредник. Вопрос в том, связан ли Лоран с Лекоком напрямую, или Лекок — просто удобная фигура, на которую перевели подозрения. Невиллет встал, подошёл к книжному шкафу, но не открыл его — просто стоял, глядя на корешки томов в потёртой коже. — Усиль наблюдение за Лекоком. Негласное. Круглосуточное. Если он Лоран — он попытается замести следы или выйти на связь с настоящим заказчиком. Если он невиновен — за ним могут следить те, кто его подставил. В любом случае, он — ключ. — Уже распорядилась. Двое моих людей следят за его конторой и домом. Третий — в порту, на случай, если он попытается покинуть город водным путём. Невиллет кивнул. Повернулся к Клоринде. — Что с Валленом? Ты сказала, он опасен. — Он опасен. Фурнье утверждает, что Валлен получал удовольствие, избивая связанного человека. У него был нож, и он угрожал сообщникам. Я рекомендую держать его в одиночной камере и не допускать контактов с другими заключёнными. И допросить повторно через пару дней — когда начнёт нервничать. — Согласен. Распорядись. — Невиллет помолчал. — Клоринда. Ты проделала хорошую работу. Но меня беспокоит Лоран. Человек, который нанимает исполнителей, использует имя Дюпона, скрывает лицо, двигается как хищник и пахнет химикатами. Он не похож на обычного посредника. Он похож на того, кто привык всё делать сам. И если он до сих пор на свободе — он может нанести новый удар. — Я понимаю. Охрана Дворца усилена. Герцог находится в ваших покоях, под личным наблюдением. Без вашего ведома к нему никто не войдёт. Сиджвин осматривает его ежедневно. Невиллет смотрел на неё. В глазах его читалась усталость, но и что-то ещё — та особая цепкость, которая появлялась, когда дело близилось к развязке. — Хорошо. Продолжай. Если появятся новости — немедленно ко мне, в любое время. Клоринда поднялась. Сунула лист с пометками обратно во внутренний карман. — Месье Невиллет. Ещё одно. Лекок, уходя, сказал мне: «Разница между правосудием и местью в том, что правосудие ищет виновного, а месть ищет кого угодно». Я подумала, что вам стоит это знать. Невиллет отвернулся к окну. — Он прав. Именно поэтому мы не можем позволить себе месть. Мы найдём виновного. Настоящего. Кем бы он ни был. Клоринда кивнула и вышла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Невиллет остался один. Он стоял у окна, глядя на серую воду канала, на аквабусы, на фигурки людей в синем и чёрном, спешащих по своим делам. Где-то там, среди них, ходил человек, который нанял похитителей. Человек, который знал о Ризли слишком много. Человек, который пах химикатами и двигался как хищник. Невиллет сжал кулаки. Разжал. Отошёл от окна, сел за стол, придвинул к себе стопку протоколов. Взял первый лист. Вчитался. Буквы плыли перед глазами — сказывалась усталость, накопившаяся за дни без сна. Но он продолжал читать. Строка за строкой. Имя за именем. Факт за фактом. Он найдёт его. Чего бы это ни стоило. А пока — нужно было возвращаться в покои. Ризли ждал. И Невиллет дал слово вернуться через два часа. Он отложил бумаги, поднялся, одёрнул мантию и вышел из кабинета. В коридоре пахло воском и старым деревом. Где-то в глубине Дворца часы пробили два пополудни. День был в самом разгаре, но для Невиллета он только начинался. --- Невиллет шёл по коридору Дворца Мермония быстрым шагом, почти бежал, хотя внешне это выглядело как обычная походка судьи — прямая спина, размеренный ритм. Но внутри него всё сжималось от тревоги, той самой, которая появилась в тот момент, когда он покинул покои четыре часа назад, и не отпускала ни на минуту. Он оставил Ризли одного. Ризли, который обещал лежать. Ризли, который никогда не выполнял обещаний, касающихся собственного здоровья. Он миновал поворот, кивнул мадам Клер, попавшейся навстречу с корзиной свежего белья, и остановился у двери в свои покои. Прислушался. Тишина. Слишком тихо. Отворил дверь. В покоях было светло — серый дневной свет лился из высокого окна, заливая комнату холодным серебром. Камин не горел, и воздух был прохладным, почти зябким. Шторы, которые он задёрнул утром, чтобы солнце не мешало Ризли спать, теперь были раздвинуты, и свет падал прямо на кровать. Пустую кровать. Одеяло откинуто. Подушка смята, но остывшая — Ризли не лежал уже давно. На стуле, где Невиллет оставил свой жилет, теперь висел сюртук Ризли — тот самый, в котором его привезли со склада, порванный на рукаве и с бурым пятном на воротнике. Кровь. Невиллет отвёл взгляд. — Ризли. Ответа не было. Только скрип половицы где-то в глубине комнаты. Он прошёл дальше, за ширму, отделявшую спальную часть от небольшой гостиной зоны с креслами и книжным шкафом, и замер. Ризли стоял у окна. Он был одет — брюки, рубашка, которую он явно натянул с трудом, пуговицы застёгнуты криво, левый рукав подвернут до локтя, открывая ссадины на запястье. Волосы всклокочены, на виске — тёмный синяк, расцветший за день всеми оттенками фиолетового. Он опирался ладонью о подоконник, перенеся вес на здоровую сторону, и смотрел вниз, на город. На Фонтейн. — Ты встал, — голос Невиллета прозвучал глухо, словно из-под воды. Ризли не обернулся. Плечи его были напряжены, но держался он прямо, с той особой гордостью, которая не позволяла ему показывать слабость даже перед самим собой. — Я встал. — Тебе нельзя. — Мне много чего нельзя. — Голос Ризли был спокойным, почти усталым. — Нельзя было позволить им взять меня. Нельзя было оказаться слабее, чем они рассчитывали. Нельзя было лежать и ждать, пока ты допрашиваешь людей, которые даже не знают, кто их нанял. Невиллет сделал шаг вперёд, потом ещё один. Половицы скрипнули под его весом. — Ты обещал. В который раз — Я соврал. — Ты дал слово. — Я дал слово Герцога. А Герцог имеет право врать, когда речь идёт о его собственной шкуре. — Ризли наконец повернул голову, и Невиллет увидел его лицо: бледное, с залёгшими тенями под глазами, но с тем же упрямым огоньком в зрачках. — Значит и в остальных обещаниях ты соврал? Так я могу понимать твои слова? Если Герцог имеет право врать, то ты соврал в том что не умрешь, не оставишь меня, не будешь больше лезть в неприятности. — Ты вернулся раньше. Я думал, у тебя допросы займут дольше. — Клоринда доложилась быстро. — Невиллет вздохнул и подошёл ближе, остановился в шаге. Ссориться он не хотел, но в мысленно пообещал себе еще вернуться к этому разговору .— Что ты делаешь у окна? — Смотрю. — На что? Ризли снова отвернулся к стеклу. За окном лежал Фонтейн — город, который никогда не спал, даже в пасмурный день. Каналы блестели тусклым оловом, аквабусы скользили по воде, оставляя за собой расходящиеся усы волн. На набережных двигались фигурки в синем и чёрном: мужчины в цилиндрах, женщины с зонтиками, дети в матросских костюмчиках. Где-то далеко, в районе Оперного театра Эпиклез, били фонтаны — белые всплески на фоне серого камня. Из пекарен нижнего яруса поднимался дым, смешиваясь с туманом, наползающим с моря. — На них, — сказал Ризли. — Они все живут. Ходят. Покупают круассаны за восемьдесят мора. Читают «Паровой вестник». Сплетничают о погоде и о том, кто с кем танцевал на последнем балу. Не знают, что вчера кого-то могли убить. И завтра — тоже. Не знают, что где-то среди них ходит человек, который нанял троих идиотов, чтобы похитить герцога. И что этот человек всё ещё там. Смотрит на этот же город. Возможно, прямо сейчас смотрит на это же окно. Невиллет подошёл вплотную. Теперь он стоял за спиной Ризли, почти касаясь его плеча. Видел, как напряжены мышцы шеи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник. — Ты не мог этого знать. — Я знаю одно. — Ризли выдохнул, и плечи его чуть опустились. — Тот, кто это сделал, всё ещё там. И он не остановится. Невиллет положил руку ему на плечо — туда, где не было синяков. Осторожно, почти невесомо. Ризли вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Его кожа была тёплой, почти горячей — то ли от жара, который ещё не спал после травмы, то ли от напряжения, сковывавшего мышцы. — Мы найдём его, — сказал Невиллет. — Клоринда уже ведёт поиски. У нас есть зацепки. Лоран. Акцент Ли Юэ. Химический запах. Мы сужаем круг. — Лоран, — повторил Ризли. — Имя как из дешёвого романа. — Возможно, оно ненастоящее. — Конечно, ненастоящее. — Ризли криво усмехнулся, и отражение его лица в стекле исказилось, стало чужим. — Настоящие имена не говорят наёмникам в портовых кабаках. Настоящие имена хранят в сейфах, за семью печатями. Невиллет развернул его к себе — мягко, но настойчиво, стараясь не задеть больной бок. Ризли подчинился, хотя в глазах его мелькнуло что-то похожее на протест. Теперь они стояли лицом к лицу, и расстояние между ними было меньше ладони. Невиллет видел каждую чёрточку его лица: синяк на виске, ссадину на скуле, трещинку на губе, запёкшуюся капельку крови. Видел, как расширены зрачки — от боли, от усталости, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Ты устал, — сказал Невиллет. — Я в порядке. — Ты едва стоишь. Я вижу, как ты переносишь вес на левую ногу. У тебя дрожат колени. — Это от холода. Здесь сквозняк. Невиллет покачал головой. Его ладонь всё ещё лежала на плече Ризли, и он чувствовал, как под тканью рубашки бьётся жилка — часто, неровно, как пойманная птица. — Пойдём. Тебе нужно лечь. — Я не хочу лежать. Я лежал целые сутки если не больше. У меня спина затекла. — Пойдём. — Невиллет взял его за локоть, второй рукой обхватил за талию, стараясь не давить на рёбра. — Обопрись на меня. Ризли хотел возразить — Невиллет видел это по его глазам, по тому, как он набрал воздух для колкой реплики, — но вместо этого выдохнул и позволил себе расслабиться. Его вес стал ощутимым, настоящим. Плечо прижалось к плечу Невиллета, рука легла на его предплечье, пальцы сжали ткань мантии. — Только не говори Сиджвин, — пробормотал Ризли. — Я подумаю. Они двинулись к кровати — медленно, шаг за шагом. Ризли прихрамывал сильнее, чем Невиллету хотелось бы признавать. Каждый шаг отзывался в его дыхании короткой задержкой, едва заметным напряжением мышц. Невиллет чувствовал это всем телом — как Ризли борется с болью, как старается не показывать слабость, как его гордость воюет с усталостью и проигрывает. — Тяжёлый ты, — сказал Невиллет, когда они преодолели половину пути. — Я Герцог. Мне положено быть весомым. — В прямом смысле. — В прямом тоже. Ешь меньше круассанов — будешь легче. Невиллет фыркнул, но ничего не ответил. Они дошли до кровати, и он помог Ризли сесть — сначала на край, потом, поддерживая под спину, уложил на подушки. Ризли опустился с облегчённым выдохом, закрыл глаза. Лицо его побледнело ещё сильнее, на лбу выступила испарина. — Больно? — спросил Невиллет. — Терпимо. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу дать, не соврав. — Ризли приоткрыл один глаз. — Ты же не любишь, когда тебе врут. — лицо Невиллета было непроницаемым, что означало одно, он не доволен. — Сам начал этот разговор. Невиллет сел на край кровати. Потянулся к графину на прикроватном столике, налил воды в стакан. Поднёс к губам Ризли. Тот сделал несколько глотков, морщась — вода была холодной, и это отдавалось в зубах. — Расскажи мне, — сказал Ризли, отдышавшись. — Всё, что рассказала Клоринда. Не упускай деталей. — Ты должен отдыхать. — Я отдыхал сутки. Теперь я хочу знать, кто меня похитил и почему. Это мой покой, Невиллет. Мой. Невиллет вздохнул. Поставил стакан на столик, поправил подушку за спиной Ризли, чтобы тому было удобнее сидеть, и начал рассказывать. Он говорил негромко, размеренно, как зачитывал протокол в суде, но с теми интонациями, которые появлялись только когда они оставались вдвоём. Он рассказал о Готье — испуганном, загнанном в долги грузчике, который первым встретился с Лораном в «Синей чайке». О том, как Готье описал походку Лорана: «как танцор или хищник». О химическом запахе, который тот не смог забыть. О страхе, который звучал в голосе Готье, когда он говорил о Валлене и его ударах. Ризли слушал, не перебивая. Его глаза были полуприкрыты, но Невиллет знал, что он не спит — он анализирует, сортирует, раскладывает факты по полочкам. Потом Невиллет перешёл к Фурнье. Рассказал о его прошлом в Меропиде, о его сравнении Лорана с наёмником из Ли Юэ, об акценте — лёгком, почти неуловимом, но узнаваемом для того, кто бывал в порту. О руках Лорана: «человек, который пишет или режет». О том, как Фурнье боялся Лорана больше, чем тюрьмы. — Он узнал в нём профессионала, — тихо сказал Ризли. — Фурнье сидел с убийцами. Он знает, как они выглядят. Как двигаются. — Похоже на то. Затем Валлен. Невиллет описал его вызывающее поведение, отсутствие раскаяния, скудные показания о Лоране. Рассказал, что именно Валлен наносил основные удары, когда Ризли уже был связан, и что делал это с улыбкой. Ризли поморщился. — Этого я помню. Улыбался. Я видел его лицо, когда он бил. Ему нравилось. Невиллет сжал край одеяла. — Он заплатит за это. Они все заплатят. — Не сомневаюсь. — Ризли помолчал. — Что с Лекоком? Невиллет пересказал допрос Лекока, его освобождение под подписку, отсутствие улик. Упомянул запах лаванды и химикатов, ухоженные руки, спокойствие, с которым тот держался. — Он либо невиновен, либо очень хорош, — заключил Ризли. — Слишком хорош для простого торговца чаем. — Клоринда думает так же. Мы установили за ним наблюдение. — Правильно. Если он Лоран — он себя выдаст. Если нет — выйдет на настоящего заказчика. В комнате повисла пауза. За окном начал накрапывать дождь — мелкие капли застучали по стеклу, размывая очертания города. Ризли закрыл глаза, и Невиллет подумал, что он уснул, но тот снова заговорил: — Знаешь, что меня беспокоит? Не Лоран. Не Лекок. А то, что кто-то использует имя Дюпона. Дюпон сидит в Меропиде. Он не мог отдать приказ напрямую. Значит, у него есть сообщник на свободе. Или кто-то третий использует его имя, чтобы запутать следы. В любом случае, это не случайное похищение. Это спланированная акция. — Я пришёл к тому же выводу. — Тогда скажи мне вот что. — Ризли открыл глаза и посмотрел прямо на Невиллета. — Почему меня не убили сразу? Зачем держать меня на складе двое суток? Они могли сделать это в первый же час. Но они ждали. Невиллет задумался. Этот вопрос он задавал себе снова и снова. — Возможно, ждали приказа. Или хотели обменять тебя на что-то. Или... — Или хотели, чтобы меня нашли, — закончил Ризли. — Но не сразу. Чтобы ты помучился. Чтобы я помучился. А потом — нашли. Живым, но избитым. Как предупреждение. — Кому? — Нам обоим. Невиллет молчал. Дождь за окном усилился, стучал по стеклу с нарастающей силой. В комнате стало темнее — тучи сгустились над городом, поглотив остатки дневного света. — Я не позволю им запугать нас, — сказал он наконец. — Знаю. — Ризли снова закрыл глаза. — Поэтому я и не боюсь. У меня есть ты. А ты, как известно, зануда и можешь заговорить до смерти любого, кто попытается мне навредить. Невиллет усмехнулся — впервые за этот долгий день. — Это называется «аргументация». — Это называется «занудство». — Ризли зевнул, поморщился от боли в рёбрах. — Расскажи ещё что-нибудь. Неважно что. Твой голос успокаивает. Невиллет помедлил. Потом начал рассказывать — о городе, который видел из окна кабинета, о каналах и аквабусах, о том, как меняется свет над Фонтейном в зависимости от времени суток. О старых законах, которые он изучал в молодости. О деле десятилетней давности, где виновного нашли по единственной пуговице. Он говорил тихо, монотонно, и постепенно дыхание Ризли стало ровным, глубоким. Он уснул — по-настоящему, без напряжения, без затаённой боли на лице. Невиллет замолчал. Посидел ещё немного, глядя на спящего Ризли, на то, как дождь чертит мокрые дорожки на стекле, как тени в комнате сгущаются, превращая углы в чёрные провалы. Он не лёг рядом. Вместо этого поднялся, поправил одеяло, подоткнул его с боков — жест, который повторял бессчётное количество раз за эти дни. Потом отошёл к креслу, тому самому, с прямой спинкой, на котором просидел две ночи подряд. Сел. Сцепил руки на коленях. И остался смотреть — на Ризли, на дождь, на тени, ползущие по стенам. Спать он не собирался. Где-то там, в этом городе, ходил человек, называвший себя Лораном. Человек, который нанял похитителей. Человек, который знал о Ризли слишком много. --- Здание Оперного театра Эпиклез возвышалось над восточной частью Фонтейна, как окаменевшая музыка. Его купол, покрытый синей черепицей с золотыми прожилками, венчал сложную конструкцию из арок и контрфорсов, напоминающую одновременно корону и волну, застывшую в камне. Днём театр был пуст и гулко молчалив — только рабочие сцены передвигали декорации в глубине, да где-то на верхних ярусах уборщицы протирали бархатные кресла, напевая вполголоса мотивы из старых опер. Навия ждала в ложе Фурины. Ложа номер семь, второй ярус, обитая бархатом цвета индиго, с позолоченными лепными амурами по углам потолка. Отсюда сцена казалась игрушечной — маленький прямоугольник света в море теней. Навия сидела в кресле у самого барьера, положив ногу на ногу, и вертела в пальцах сложенный лист бумаги — заключение эксперта-графолога, которое она получила час назад. Дверь в ложу отворилась бесшумно. Фурина умела двигаться так, что половицы не скрипели, а бархатные портьеры не шевелились. Сегодня на ней было простое платье из серого шёлка, без украшений, с высоким воротником, скрывающим шею, — наряд, в котором она выходила в город, когда хотела остаться неузнанной. Волосы убраны под скромную шляпку с вуалью, на руках — кружевные перчатки. Никакой пышности, никакого блеска. Только тени под глазами выдавали бессонную ночь. — Ты одна? — спросила Фурина, опускаясь в соседнее кресло. — Клоринда на допросах в Меропиде. Я решила не ждать. — Навия протянула конверт. — Эксперт закончил. Я не стала писать в отчёте. Решила — лично. Фурина взяла конверт, но не открыла. Её пальцы, затянутые в кружево, сжали плотную бумагу, но не разорвали сургучную печать. — Говори. Я хочу услышать от тебя. — Почерк на письме, которое вы получили, не совпадает с образцами писем «ТМНП». — Навия говорила негромко, но каждое слово падало в тишину ложи отчётливо, как капля в воду. — Ни по наклону, ни по нажиму, ни по форме букв. Эксперт дал однозначное заключение: либо это искусная подделка, либо новый отправитель. Причём, — она сделала паузу, — эксперт отметил, что подделать почерк ТМНП крайне сложно. У оригинала есть характерные особенности: левый наклон, сильный нажим на строчных, особая петля у буквы «р». В этом письме ничего подобного нет. Оно написано человеком с другим моторным навыком. Женщиной. Или мужчиной, который не привык писать от руки. Фурина опустила конверт на колени. Её лицо под вуалью казалось вырезанным из бледного мрамора — ни кровинки. — То есть кто-то другой знает. Или догадывается. И использует мой страх, чтобы... — Чтобы что? — Навия подалась вперёд. — Чего он хочет? Запугать вас? Заставить совершить ошибку? Или это предупреждение? — Не знаю. — Фурина подняла вуаль, и Навия увидела её глаза — огромные, тёмные, с той особой глубиной, какая бывает у людей, проживших слишком много и потерявших слишком многих. — Но я знаю, что это письмо не должно было прийти. ТМНП — это... это было другое. Там была система. Логика. А здесь — хаос. Кто-то играет с нами. Навия развернула на коленях список, который составила накануне. — Я проверила, кто имел доступ к театру в день, когда письмо было оставлено в вашей ложе. Список из семнадцати человек. Прислуга, два актёра, помощник режиссёра, рабочие сцены, осветители. И один посторонний. — Курьер, — прошептала Фурина. — Да. Этьен Бланшар, двадцать три года. Работает в кондитерской «У Флориана» полгода. В тот день доставлял заказ в театральный буфет — корзину с пирожными для репетиции труппы. Его пропустили по накладной. Он пробыл в здании около получаса — гораздо дольше, чем нужно, чтобы просто оставить корзину и уйти. — Его видели у моей ложи? — Нет. Но у него была возможность. Коридоры в тот час были пусты, все находились на сцене или в буфете. — Навия провела пальцем по списку. — Я навела справки. Этьен Бланшар — сирота, воспитывался в приюте «Чистый источник». Никаких связей с политикой, с преступным миром. Обычный парень. Слишком обычный. Фурина резко выпрямилась. Её пальцы сжали подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки. — «Чистый источник»... — прошептала она. — Тот самый приют. Из дела ТМНП. Навия кивнула, не сводя с неё глаз. — Да. Тот самый, где держали детей, которых потом продавали. Где работали попечители, которых кто-то методично убивал одного за другим — Дюбуа, Лефевр, Моро, Дюваль, Бертран, Леклерк. — Она перечисляла имена, как зачитывала обвинительное заключение. — Все мертвы. И вот теперь курьер из этого приюта оказывается в театре именно в тот день, когда вам подбрасывают письмо. Фурина закрыла глаза. В тишине ложи слышно было, как она дышит — часто, поверхностно, с той особой задержкой на вдохе, которая выдавала внутреннюю борьбу. — Это не совпадение, — сказала она наконец. — Таких совпадений не бывает. Курьер из «Чистого источника», письмо, стилизованное под ТМНП, но написанное другим почерком... Кто-то хочет, чтобы мы связали это. Кто-то ведёт нас. — Или предупреждает, — добавила Навия. — Как вы сказали раньше. Возможно, этот Этьен — не преступник, а свидетель. Или жертва. Он мог видеть что-то в приюте, мог знать убийцу. — Или он и есть убийца. — Фурина открыла глаза. — Мы не знаем, кто убил попечителей. Дело так и не закрыто. Подозреваемые есть, но доказательств нет. А тут — живой человек из того самого приюта, который оказывается рядом со мной в день получения письма. Навия достала из кармана жакета маленький блокнот и огрызок карандаша. — Я установлю за ним наблюдение. Выясню, где он живёт, с кем общается, куда ходит. Если он связан с убийствами — мы узнаем. Если нет — возможно, он выведет нас на того, кто связан. — Будь осторожна, Навия. — Фурина положила ладонь поверх её руки. — Если этот человек — убийца, он опасен. Очень опасен. Ты видела, что он сделал с попечителями. Он не остановится перед тем, кто встанет у него на пути. — Я всегда осторожна. — Навия сжала её руку в ответ. — Но и вы будьте осторожны. Письмо пришло вам. Кто бы его ни написал, его цель — вы. Не выходите из Дворца без охраны. Обещайте мне. — Обещаю. — Фурина слабо улыбнулась. — У меня есть свои способы защитить себя. Я не так беззащитна, как кажется. Она поднялась, поправила вуаль, скрывая лицо. На мгновение задержалась у барьера ложи, глядя на пустую сцену внизу. — Знаешь, Навия, иногда мне кажется, что вся моя жизнь — это сцена. Я играю роли так долго, что забываю, кто я на самом деле. Но это письмо... оно напомнило мне. Что я не просто актриса. Что я — часть чего-то большего. Часть этой истории. И я не собираюсь прятаться за кулисами, пока другие рискуют жизнью. — Мы справимся вместе, — сказала Навия. — Как всегда. Фурина кивнула и бесшумно выскользнула из ложи. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Навия осталась одна. Она постояла ещё минуту, глядя на то место, где только что сидела Фурина, на конверт с заключением эксперта, оставленный на бархатном сиденье. Потом взяла его, убрала в карман и вышла из ложи. Ей предстояло найти Этьена Бланшара, курьера из кондитерской, бывшего воспитанника приюта «Чистый источник». Человека, который мог знать правду об убийствах попечителей. Или быть их причиной. В любом случае, Навия собиралась выяснить это. Чего бы это ни стоило. --- Он сидел в кустах рододендрона на восточной стороне площади перед театром уже третий час. Скамейка напротив была пуста — в это время дня здесь редко кто задерживался: ветер с канала задувал сыростью, а тень от купола театра падала так, что сидеть было зябко. Но он не мёрз. Он вообще редко чувствовал холод. Мужчина в тёмном плаще — широкоплечий, высокий, лицо скрыто полями надвинутой шляпы, — не шевелился. Только глаза двигались, следя за входом в театр. Он видел, как вошла Навия. Час и сорок минут назад. Он видел, как чуть позже вошла Фурина — быстрым шагом, опустив голову, словно не хотела быть узнанной. Хотя её и так узнавали везде. Он ждал. В кармане плаща лежал сложенный лист бумаги — чистый. И огрызок карандаша. Он не записывал. Он запоминал. Время прихода. Время ухода. Кто сопровождал. Кто вышел раньше. Когда дверь театра снова открылась и на ступени вышла Навия, он чуть подался вперёд. Она огляделась — машинально, как делает человек, привыкший к осторожности, но не заметила ничего подозрительного. Поправила шляпку и быстрым шагом направилась в сторону набережной. Он не пошёл за ней. Он ждал вторую. Фурина вышла через семь минут. Остановилась на верхней ступени, подняла воротник плаща — ветер трепал подол серого платья, — и посмотрела прямо на кусты рододендрона. Он не шелохнулся. Она смотрела долго. Секунд десять. Потом моргнула, покачала головой, словно отгоняя наваждение, и пошла в противоположную сторону — ко Дворцу Мермония. Мужчина в кустах выждал ещё четверть часа. Затем поднялся, отряхнул плащ от сухих листьев и двинулся вдоль ограды театра — не торопясь, как человек, у которого много времени и нет причин спешить. У восточного крыла он остановился. Поднял голову. Окно ложи номер семь было закрыто, но шторы не задёрнуты. Он улыбнулся — тонко, одними уголками губ. Потом развернулся и пошёл прочь, растворившись в вечерних сумерках Фонтейна. Никто не заметил его ухода. И никто не видел, как он, отойдя на безопасное расстояние, достал из внутреннего кармана маленький блокнот в потёртом кожаном переплёте и сделал в нём короткую запись. Одну строку. Почерк был аккуратный, почти каллиграфический. Чернила — синие.