Ты меня не поймаешь

Часы в коридоре пробили три. Звук растёкся по пустому Дворцу Мермония, ударился о каменные стены и умер, не дождавшись ответа. Невиллет сидел в кресле у камина, сжимая в ладонях чашку, которая остыла несколько часов назад. Фарфор — тонкий, с синей каймой, из фамильного сервиза, — холодил пальцы, но он этого не замечал. Взгляд его был прикован к каминной решётке, где угли обратились в серый пепел ещё до полуночи. Он смотрел на пепел и видел другое. Кровь на камнях третьего причала. Примятую траву. Тёмный плащ с герцогскими нашивками — серебряная волна и якорь, — брошенный под навесом, как сброшенная кожа. «Он жив. Он не мог умереть. Не сейчас.» Мысль пульсировала в висках в такт сердцу — тяжёлому, неровному, словно оно пыталось пробить грудную клетку и улететь туда, в порт, на поиски. Но судья не может метаться по городу. Судья должен ждать докладов, анализировать улики, отдавать приказы. Судья не имеет права на отчаяние. Невиллет знал это лучше, чем кто-либо. За десять лет в должности он подписал сотни приговоров, выслушал тысячи показаний, видел десятки мёртвых тел — и ни разу не позволил себе дрогнуть. Но сейчас, в этой комнате, где каждая тень напоминала о Ризли, где запах сандала ещё витал в воздухе от его рубашки, — сейчас броня давала трещину. Он чувствовал, как внутри что-то ломается — медленно, неостановимо, как лёд на весеннем канале. Он встал. Чашка выскользнула из пальцев, покатилась по полу — мадам Клер потом будет ворчать, что разбит фамильный фарфор. Накинул сюртук, поверх — пальто из тёмно-синего сукна с серебряными пуговицами. Проверил револьвер во внутреннем кармане — барабан полон, шесть патронов. Металл привычно лёг в ладонь, холодный и успокаивающий. Он задержал револьвер в руке на секунду дольше обычного, чувствуя его тяжесть — не оружия, а ответственности. Если придётся стрелять, он будет готов. В коридоре его встретила мадам Клер. Она тоже не спала — стояла у двери, сложив руки на животе, и в её глазах читалось то же тревожное ожидание, что грызло Невиллета изнутри. Седая прядь выбилась из-под кружевного чепца, но она не поправляла её — забыла. Или не считала важным. — Экипаж, — сказал он. — В порт, ваша честь? — В порт. — Но мадемуазель Клоринда просила… — Я устал ждать. Дверь хлопнула, отсекая возражения. Невиллет вышел в предрассветную тьму, и холодный воздух ударил в лицо, пахнущий дождём и солью с канала. --- Экипаж ждал у ворот. Старый, с потёртыми кожаными сиденьями и гербом Суда Фонтейна на дверце — золотая чаша на синем поле. Невиллет сел, и лошади рванули с места, унося его в предрассветный город. За окном проплывал Фонтейн. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на мокрую после ночного дождя мостовую. Булыжники блестели, как рыбья чешуя. Аквабусы ещё не вышли на маршруты, и каналы были пусты — только чёрная вода маслянисто поблёскивала в отсветах редких окон. В верхнем ярусе высились каменные громады Дворца Мермония и Оперного театра Эпиклез, чей купол, покрытый синей черепицей, смутно угадывался в предрассветной дымке. В нижнем ярусе лепились друг к другу дома из шлакобетона, между которыми змеились узкие улочки. Где-то на краю платформы, на которой стоял город, срывались вниз водопады — вечный шум, к которому все привыкли и которого никто не слышал. Невиллет смотрел на город и не видел его. Он видел другое: как несколько дней назад они с Ризли возвращались из Крепости Меропид в этом же экипаже. Ризли был весел — насколько вообще мог быть весел человек, управляющий тюрьмой с тремя тысячами заключённых. Рассказывал историю о заключённом, пытавшемся подкупить охранника солёной рыбой, и как рыба протухла раньше, чем дошла до адресата. Невиллет тогда не смеялся, но уголки губ приподнялись сами собой. Ризли заметил, улыбнулся шире и сказал: «Я добьюсь от тебя настоящей улыбки. Обещаю». Невиллет не ответил. Но подумал: «Ты уже добился». Теперь эти воспоминания жгли. Он вспомнил другой вечер. Покои, камин, два кресла. Ризли сидел, глядя в огонь, и вдруг повернулся — без улыбки, серьёзный. «Я люблю тебя», — сказал он. Просто. Как будто сообщал факт, не требующий доказательств. — Я тоже люблю тебя, — ответил Невиллет. Ризли улыбнулся — той своей тёплой, ленивой улыбкой. Экипаж тряхнуло на повороте. Невиллет сжал револьвер в кармане. — Быстрее, — бросил он кучеру. «Только не это. Только не это.» Экипаж въехал в ворота порта Люмидус. --- Порт встретил его запахом рыбы, мазута и сырости. Рассвет ещё не наступил — небо было серым, тяжёлым, готовым разразиться новым дождём. Фонари здесь горели реже, и Невиллету приходилось пробираться почти на ощупь по скользким доскам причалов. Вода плескалась о сваи — ритмично, равнодушно. Он знал, куда идти. Третий причал. Там, где вчера нашли оглушённых охранников — Антуана и Габриэля. Там, где следы вели к складам. Редкие грузчики, работавшие по ночам, косились на него, но, узнавая мантию судьи под распахнутым пальто, поспешно отводили взгляды. Никто не хотел проблем. Один, в засаленной куртке, попытался что-то спросить, но осёкся и юркнул за штабель ящиков. Под навесом у третьего причала он нашёл плащ. Тёмно-синий, с герцогскими нашивками. Невиллет поднял его, поднёс к лицу. Запах — сандал, табак, что-то ещё, едва уловимое, родное, — ударил в ноздри, и на секунду показалось, что Ризли где-то рядом. Но вокруг была только тишина. И плеск воды. Он аккуратно сложил плащ и положил на ящик. Заберёт позже. Кровавые пятна вели от причала к складам. Почти чёрные в предрассветном сумраке, они цепочкой уходили в сторону заброшенных пакгаузов. Кто-то волочил раненого. Или раненый шёл сам. Невиллет не хотел думать, чья это кровь, но мысли, липкие и навязчивые, лезли в голову сами. На камне у поворота лежала перчатка. Кожаная, чёрная, с серебряной застёжкой. Правая. Ризли всегда носил одну, снимая её, когда нервничал, и вертя в пальцах. На внутренней стороне — бурое пятно. Невиллет поднял перчатку, сжал в кулаке. Убрал в карман, рядом с платком, найденным вчера. И пошёл дальше. --- Склад номер шесть стоял в дальнем конце порта, у самого канала. Старое кирпичное здание с проржавевшей крышей и выбитыми окнами. Дверь приоткрыта — тяжёлая, металлическая, с засовом, который кто-то сломал изнутри. Невиллет толкнул её. Внутри пахло кровью. Свежей. И страхом — он чувствовал его кожей, ноздрями, каждой клеткой. Этот запах невозможно было спутать ни с чем: металлический, сладковатый, он пропитал воздух так, что, казалось, его можно было попробовать на язык. На полу — тёмные пятна, лужи, брызги на стенах. Рваные верёвки — толстые, пеньковые, со следами борьбы. Одна перетёрта почти до конца. И пустота. Здесь держали Ризли. Здесь его били. Здесь он терял кровь. Невиллет опустился на колено перед самым большим пятном, провёл пальцами — не касаясь, в сантиметре от поверхности. Влажное. Увезли недавно. Часы назад. Может быть, минуты. Он осмотрел помещение методично, как место преступления. В углу — пустая бутылка из-под дешёвого вина. Рядом — окурок сигареты, втоптанный в грязь. На стене — след от удара: штукатурка осыпалась, обнажив кирпич. Туда пришёлся удар, когда Ризли пытался встать. В дальнем углу, за перевёрнутым ящиком, белел клочок бумаги. Невиллет поднял его. Почерк — торопливый, неровный, с сильным нажимом, выдающим боль. Чернила синие, расплывшиеся от влажности. «Не ищи меня. Это опасно. Р.» Всего шесть слов. Три секунды, чтобы прочитать. Вечность, чтобы осознать. Ризли, избитый, связанный, истекающий кровью, нашёл в себе силы написать записку. И просил не искать его. Невиллет сжал бумагу в кулаке. Бумага хрустнула. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак. Он убрал записку в карман, к перчатке и платку. Вышел из склада. У двери его встретил порыв ветра. Дождь снова начинался — мелкий, противный, он сеялся с неба, как мука из дырявого мешка. Невиллет поднял воротник пальто и двинулся обратно к причалам. Ему нужно было найти Клоринду. И «Морскую звезду». --- Клоринда ступала по шатким мосткам Кладбища кораблей, и каждый шаг отзывался скрипом гнилых досок. Навия шла следом, держа в одной руке фонарь, в другой — револьвер. Свет качался, выхватывая из темноты ржавые остовы, чёрную воду, обрывки парусов, свисающие с мачт, как саван. Место было мрачным даже днём. Ржавые корпуса кораблей торчали из воды под разными углами, напоминая скелеты вымерших чудовищ. Вода под мостками была чёрной, маслянистой, пахла гнилью и солью. Ветер завывал между корпусами, гоняя по поверхности мусор и обрывки старых парусов. Где-то кричала чайка — резко, пронзительно. — Пятый корпус, — сказала Навия, вытирая пот со лба рукавом. — Пусто. — Не испарились, — ответила Клоринда, опускаясь на корточки у входа в следующий. — Их предупредили. Она провела пальцами по примятой траве. Следы свежие — не больше суток. Кто-то стоял здесь, переминаясь с ноги на ногу. Курил. Ждал. Рядом с примятой травой лежал окурок сигары. Клоринда подняла его двумя пальцами, поднесла к лицу. Табак сладковатый, с древесной нотой. Не фонтейнский. Из Ли Юэ — она узнала этот аромат, слишком характерный, слишком дорогой. — Такие сигары стоят целое состояние, — сказала она, убирая окурок в пакет. — Их заказывают за месяц. Только для очень важных клиентов. — Аристократ? — Навия взяла пакет, рассмотрела находку. — Или тот, кто хочет им казаться. Или тот, кто работает на аристократа. — Клоринда поднялась, отряхнула колени. — В любом случае, это нить. Они двинулись дальше. Седьмой корпус. Восьмой. Девятый. Тишина. Только ветер и плеск воды. В десятом — полуразрушенном, с провалившейся крышей и покосившейся мачтой — Клоринда заметила свежие следы на пороге. Грязь, налипшая на подошвы, ещё не высохла. Внутри пахло табаком. Тем самым, из Ли Юэ. В углу стояли ящики — новые, сбитые из свежих досок. Пустая бутылка из-под дорогого вина с этикеткой виноградника в Сумеру. В щели между досками что-то блеснуло. Клоринда опустилась на колени, достала пинцет. Клочок ткани. Тёмно-синий бархат с серебряной нитью. Крошечный, не больше ногтя. — Навия. — Бархат из Сумеру, — сказала та, взглянув. — С серебряным шитьём. Такое носят только в высшем свете. Клоринда убрала ткань в отдельный пакет. — Мы должны показать это Невиллету. Немедленно. — Думаешь, он ещё во Дворце? — Не уверена. Он не из тех, кто ждёт. Но мы найдём его. Они выбрались с Кладбища кораблей и быстрым шагом направились к причалам. --- Трёхмачтовая шхуна покачивалась у третьего причала — облупившаяся краска, потрёпанные паруса, ржавые цепи. Невиллет стоял у кромки воды и смотрел на неё, когда подошли Клоринда и Навия. — Ваша честь. — Клоринда протянула пакет с бархатом. — Нашли на Кладбище кораблей. Бархат из Сумеру. Такое носят только очень богатые люди. И окурок сигары из Ли Юэ. Невиллет взял пакет, поднёс к лицу. Запах почти не сохранился — ткань пропиталась сыростью. Он убрал улику в карман. — Сначала — корабль. Обыскать всё. Каждый трюм. Каждую каюту. Они поднялись на борт. Палуба скрипела под ногами. Невиллет двинулся к трюму, Клоринда — в рубку, Навия — в кубрик. Трюм встретил запахом крови и ржавчины. Свет фонаря выхватил доски пола, заляпанные тёмными пятнами. Обрывки верёвок. Пустые ящики. Невиллет опустился на колено, провёл пальцами по пятну. Кровь. Свежая — ещё не до конца впиталась в дерево. Здесь держали Ризли. Но сейчас трюм был пуст. Он обыскал каждый угол. Ничего. На палубе его встретили Клоринда и Навия. По их лицам он понял: то же самое. — Пусто, — сказала Клоринда. — В рубке никого. В кубрике — только старая одежда и пустые бутылки. Невиллет сжал кулаки. Разочарование подступило к горлу — горькое, едкое. Но Клоринда, осматривавшая борта, вдруг остановилась. — Ваша честь. Следы на берегу. Свежие. Ведут с корабля в сторону Кладбища. — Они перевезли его туда, — понял Невиллет. — Решили, что мы не вернёмся. — Но мы вернёмся, — сказала Навия. Невиллет повернулся к жандармам, ожидавшим у причала — десять человек, которых Клоринда вызвала по телеграфу час назад. — Всем на Кладбище кораблей. Обыскать каждый корпус. Мы найдём его. --- Невиллет шёл по шатким мосткам, перепрыгивая с одного корпуса на другой. Доски прогибались, вода хлюпала внизу. Заглядывал в трюмы, под палубы. Пусто. Пусто. Пусто. Первый корпус — ничего. Третий — ничего. Пятый — только крысы, разбегающиеся от света. Седьмой — ржавые цепи и пустые бутылки. Девятый — тишина. Отчаяние начинало подступать к горлу, когда в одиннадцатом — старом, с провалившейся крышей и покосившейся мачтой — он заметил свет. Слабый, мерцающий. Свет масляной лампы. И тени. Невиллет прижался к ржавому борту. Сердце забилось в горле — гулко, часто. Он свистнул — условный сигнал. Через минуту рядом возникли Клоринда и Навия. — Трое, — прошептал он, указывая на щель в стене. — В масках. Сидят на ящиках. Курят. Один — высокий, широкоплечий, с холодными глазами. Держался уверенно, как главный. Второй — нервный, постоянно оглядывался. Третий — молчаливый, с револьвером в руке. Ризли среди них не было. Невиллет дал знак. Жандармы окружили корпус. Клоринда и Навия встали по бокам от входа. — Выходите! — крикнул Невиллет, выходя из укрытия. — Руки вверх! Вы окружены! Высокий вскочил, выхватил револьвер. Его глаза под маской расширились. — Не подходите! Мы убьём герцога! — Врёшь. — Голос Невиллета был спокойным, почти ледяным. — Герцога здесь нет. Где он? — Не скажем. Невиллет дал знак. Жандармы открыли огонь. Перестрелка была короткой, но яростной. Пули засвистели, выбивая щепки. Похитители ответили — беспорядочно, наугад. Один из жандармов вскрикнул и упал, раненный в плечо. Клоринда обошла их с фланга. Удар прикладом — высокий рухнул. Навия скрутила второго. Третий бросил оружие и поднял руки. — Где герцог? — Невиллет подошёл к нему вплотную. Молчаливый указал на дверь в дальнем конце. Массивную, запертую на замок. — Там. В трюме. Ключ у высокого. Клоринда уже обыскивала бессознательного. Ключ висел на цепочке под рубашкой. Невиллет сорвал его, дрожащими пальцами вставил в замок. Замок щёлкнул. Дверь со скрипом открылась. --- Внутри было темно и сыро. Пахло кровью, плесенью и страхом. Невиллет шагнул в темноту. Клоринда подала фонарь. Свет скользнул по стенам — и выхватил фигуру в углу. Ризли. Он сидел, прислонившись к стене. Руки связаны за спиной, ноги стянуты верёвкой. Лицо — в кровоподтёках, губа разбита, под левым глазом синяк. Рубашка пропиталась кровью. Волосы слиплись от пота и грязи. Глаза закрыты. Он не двигался. — Ризли. Веки дрогнули. Ризли открыл глаза — мутные, невидящие. Потом сфокусировались. — Невиллет, — прошептал он. Губы едва шевелились, но в голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Я знал, что ты придёшь. — Молчи. Не трать силы. — Я и не трачу. Просто рад тебя видеть. Клоринда протянула нож. Невиллет разрезал верёвки. Ризли попытался встать, но ноги подкосились — Невиллет подхватил его, прижал к себе. Впервые — при посторонних. Впервые — не скрывая. Клоринда и Навия деликатно отвернулись, делая вид, что осматривают помещение. Жандармы выводили связанных похитителей. — Живой, — прошептал Невиллет, уткнувшись лицом в волосы Ризли. Они пахли кровью и грязью, но под этим — сандал. Родной. Живой. — Живой. — А ты сомневался? — Ризли слабо усмехнулся и поморщился — разбитая губа отозвалась болью. — Я боялся, что не успею. — Успел. Ты всегда успеваешь. Клоринда кашлянула. — Ваша честь. Нужно уходить. Невиллет кивнул, но не отпустил. — Я сам отвезу его во Дворец. --- Лошади рванули с места, и экипаж затрясся по булыжной мостовой. Внутри было темно и тесно — шторы опущены, свет фонарей пробивался лишь тонкими полосками. Ризли сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в окно — туда, где постепенно исчезал порт. Невиллет смотрел на него. На разбитые губы. На синяки. На грязную рубашку. На живого. — Скажи что-нибудь, — попросил Ризли. — Только не молчи. — Что ты хочешь услышать? — Голос Невиллета был тихим. — Что я не спал всю ночь? Что обыскал каждый склад? Что нашёл твою записку? Что я молился всем Архонтам, чтобы ты оказался жив? — И что ты чувствовал? — Ярость. Страх. Отчаяние. Я хотел убить их всех. Я не мог дышать, когда нашёл твой плащ. Я думал, что опоздал. Ризли повернулся к нему. В его глазах — усталость, боль, но под ними — что-то тёплое. — Я думал о тебе, — сказал он. — Когда сидел связанным. Надеялся, что ты не полезешь в это. И надеялся, что придёшь. Глупо, да? — Глупо. Ты идиот. — Знаю. — Зачем ты поехал в порт один? У тебя была охрана. — Я не хотел рисковать чужими жизнями. — А своей? — Моя жизнь — моя ответственность. — Твоя жизнь — моя тоже. — Невиллет сжал его руку. — С того момента, как ты сказал «я люблю тебя», она стала моей. Ризли посмотрел на их переплетённые пальцы. — Тогда береги её. — Я пытаюсь. Но ты не помогаешь. — Прости. Я не могу по-другому. — Пообещай, что в следующий раз предупредишь меня. Ризли покачал головой. — Не буду обещать. Ты знаешь, что я сделаю по-своему. — Знаю. Ты идиот. Экипаж въехал во двор Дворца Мермония. --- Невиллет провёл Ризли в свои покои — не спрашивая, не предлагая другого. Просто открыл дверь и помог ему войти. Ризли не возражал. Он слишком устал, чтобы спорить. Мадам Клер уже ждала у входа с кувшином горячей воды и стопкой чистых бинтов. Она окинула герцога быстрым взглядом, поджала губы, но ничего не сказала — только поставила поднос на столик и бесшумно вышла. Невиллет усадил Ризли на кровать. Помог снять сюртук — тот самый, порванный на рукаве, с бурым пятном на воротнике. Рубашка прилипла к ранам, и её пришлось разрезать ножницами. Ризли терпел, только иногда вздрагивал, когда ткань отрывалась от запёкшейся крови. — Сиди, — сказал Невиллет. — Я принесу аптечку. — Я не ребёнок, — возразил Ризли. — Если ведёшь себя как ребёнок — получай лечение как ребёнок. Ризли усмехнулся, но промолчал. Невиллет принёс аптечку, сел на край кровати и начал обрабатывать раны. Йод, бинты, холодная вода. Ссадины на лице, кровоподтёки на руках, следы от верёвок на запястьях — глубокие, с запёкшейся кровью. Он работал молча, сосредоточенно, и только пальцы его чуть дрожали, когда он касался особенно глубоких ран. — Больно? — спросил он, прикладывая йод к разбитой губе. — Терпимо. — Врёшь. — А ты умеешь читать мысли? — Твои — да. Невиллет закончил перевязку и убрал аптечку. Но вместо того чтобы отойти, он остался сидеть на краю кровати, глядя на Ризли тяжёлым, полным невысказанной боли взглядом. Пальцы его сжимали край бинта, скручивая его в тугой жгут, и Ризли заметил, как побелели костяшки. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал? — спросил Невиллет тихо, но в голосе зазвенел металл — тот самый, который появлялся в зале суда, когда он зачитывал приговор. — Когда нашёл твой экипаж, твоих охранников без сознания, твою кровь на камнях? — Понимаю, — ответил Ризли, глядя ему в глаза. — Нет, не понимаешь! — Невиллет вскочил, заходил по комнате. Шаги его были резкими, нервными. — Ты не представляешь, что творилось у меня в голове! Каждую минуту, каждую секунду! Я думал, что ты мёртв! Я видел твою кровь, твой плащ, твои следы, которые вели в никуда! — Он остановился, развернулся к Ризли. Глаза его горели — не холодным судейским гневом, а чем-то куда более страшным. Отчаянием. — Ты хоть раз задумывался, что я чувствую, когда ты исчезаешь? Когда ты уходишь, не сказав ни слова? — Неви… — Я обыскал весь порт! Каждый склад, каждый корабль! Я нашёл пустой склад с верёвками и кровью! Я нашёл твою записку! «Не ищи меня»! — Он выхватил из кармана смятый клочок бумаги, швырнул на пол. — Ты думал, я послушаюсь? Думал, я брошу тебя там, среди этих ржавых коробок?! — Я написал её, потому что не хотел, чтобы ты рисковал! — Ризли попытался встать, но Невиллет резким жестом остановил его — ладонь упёрлась в грудь, прижала обратно к подушкам. — Рисковал?! — голос Невиллета сорвался на крик. — А ты не рисковал, когда поехал в порт один, без подкрепления, зная, что это может быть ловушкой?! Ты не рисковал, когда позволил этим ублюдкам избивать себя, когда лежал связанный в трюме, истекая кровью?! Ты не рисковал, когда писал эту чёртову записку, пока они стояли у тебя над душой?! — Я сделал то, что должен был! — Ризли повысил голос впервые за весь разговор. — Кто-то должен был проверить этот груз! Твои жандармы неделями топтались на месте! А взрывчатка могла взорваться в любой момент! — А если бы ты погиб?! — Невиллет шагнул к кровати, его глаза горели. — Что бы я делал без тебя?! — Ты бы жил дальше! Как жил до меня! — Неправда! — Невиллет схватил его за плечи, сжал так, что Ризли поморщился. — Я не смог бы! Ты слышишь? Не смог бы! Я не знаю, как я жил до тебя! Я не помню! Потому что всё, что было до тебя, — это пустота! Бумаги, приговоры, бесконечные залы суда! А ты… ты единственное, что делает меня живым! И ты хочешь, чтобы я это потерял?! Он замер, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Ризли смотрел на него — без страха, без злости, с тем спокойствием, которое бесило Невиллета больше всего. — Успокойся, — сказал Ризли тихо. — Давай поговорим спокойно. — Заткнись. — Голос Невиллета упал до шёпота. — Заткнись, Ризли. Просто заткнись со своим спокойствием. Ты лежишь здесь, избитый, в синяках, с трещиной в ребре, и говоришь мне «успокойся»? Как будто я — истеричная барышня, которую нужно утешить? Как будто мой страх — это что-то, что можно просто отложить в сторону и заняться делами?! — Я не это имел в виду… — Ты ничего не понимаешь! Ты эгоист, Ризли! Ты думаешь только о себе и о том, что ты считаешь правильным! Ты никогда не думаешь о тех, кто остаётся! О тех, кто ждёт! О тех, кто будет стоять над твоей могилой и думать: «Я мог его остановить»! — Я… — Замолчи! — Невиллет занёс руку. Пощёчина прозвучала в тишине покоев неестественно громко — резкий хлопок, который эхом отразился от стен. Ризли не вскрикнул, не отшатнулся — только голова его чуть повернулась от удара, и на бледной коже расцвело розовое пятно. Невиллет замер. Рука, которая только что ударила, повисла в воздухе, дрожа. Он смотрел на свою ладонь, на след, оставленный на щеке Ризли, и не мог поверить, что сделал это. Сухой рот наполнился металлическим привкусом — вкус страха, вкус стыда. — Прости, — прошептал он. — Ризли… прости… я не хотел… Он рухнул на колени перед кроватью. Ноги подкосились сами собой — просто перестали держать. Он взял лицо Ризли в ладони, осторожно, боясь сделать ещё больно, и прижался лбом к его лбу. Его дыхание было рваным, горячим, он чувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, быстрые, которых он не мог остановить. — Прости меня, — повторил он, целуя разбитую щёку, потом скулу, потом уголок губ. — Я не имел права… я не должен был… я клялся себе, что никогда не подниму руку на того, кого люблю, а теперь… — А вот и первая ссора, — тихо сказал Ризли, и в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Я думал, ты вообще никогда не выходишь из себя. — Ты сводишь меня с ума, — ответил Невиллет, не переставая целовать его лицо. — Ты сводишь меня с ума так, как никто и никогда. Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как с этим жить. Ризли взял его за запястья, остановил бесконечные поцелуи. — Посмотри на меня. Невиллет поднял глаза. Они были красными, опухшими, мокрыми от слёз. Ризли смотрел на него — без упрёка, без обиды. — Ты ударил меня, — сказал он. — Это правда. И сейчас ты стоишь на коленях и плачешь. Ты, Верховный судья Фонтейна, человек, которого боятся все преступники этого города, плачешь передо мной. Знаешь, что это значит? — Что я слабак, — прошептал Невиллет. — Нет. Это значит, что я нужен тебе. По-настоящему. До дрожи. До потери контроля. — Ризли провёл большим пальцем по его скуле, стирая слёзы. — Ты ударил меня не из злости. Ты ударил меня от страха. И знаешь что? Я принимаю это. Я принимаю твой страх, твою боль, твою ярость. Всё. Потому что ты принимаешь моё упрямство, мои выходки, мои вечные побеги в порт без предупреждения. Мы оба не идеальны. Но мы оба здесь. И это — главное. Невиллет молчал. Слёзы всё текли, но он уже не пытался их остановить. Он сидел на полу, положив голову на колени Ризли, и чувствовал, как тот перебирает его волосы — медленно, успокаивающе. За окном начинался ливень. Сначала редкие капли застучали по стеклу, потом всё чаще, и вот уже вода хлестала по подоконнику, заглушая все звуки. Где-то вдалеке прогремел гром — низкий, раскатистый, словно сам город вторил их ссоре. — Я не знаю, как с этим справляться, — прошептал Невиллет. — Со страхом за тебя. С этой постоянной мыслью, что однажды ты не вернёшься. Я пытаюсь держать это в себе, но оно прорывается. Как сейчас. — И не держи, — ответил Ризли. — Я не фарфоровая кукла. Я выдержу твою злость. — А если я снова тебя ударю? — А ты снова попросишь прощения. И я снова прощу. — Ризли наклонился, поцеловал его в макушку. — Пока ты стоишь на коленях и целуешь мои синяки, я знаю, что ты любишь меня. И этого достаточно. Для меня — достаточно. Невиллет поднял голову. Посмотрел на Ризли — на его разбитую губу, на румянец от пощёчины, на усталые, но тёплые глаза. Потом медленно, очень медленно, прикоснулся губами к его губам. Не целовал — просто прижался, закрыв глаза. Почувствовал ответное движение — слабое, осторожное. Ризли не отстранился. — Я люблю тебя, — прошептал Невиллет, не открывая глаз. — Я знаю, — ответил Ризли. — И я люблю тебя. --- Невиллет поднялся с колен. Подошёл к камину, где ещё теплились угли — мадам Клер, верная своим привычкам, разожгла огонь, пока они были в порту. Остановился, глядя на пляшущие языки пламени, и Ризли видел только его спину — прямую, напряжённую, с острыми лопатками под тонкой тканью рубашки. Он не стал ложиться. Вместо этого сел на кровати, откинувшись на подушки, и ждал. Знал: Невиллет заговорит сам. Нужно только дать ему время. За окном бушевал ливень, превращая Фонтейн в размытый акварельный рисунок. Дождь хлестал по стёклам, ветер завывал в каминной трубе, и в покоях было почти уютно — несмотря ни на что. — О чём ты думал? — спросил наконец Невиллет, не оборачиваясь. — Там, в трюме. Ризли помолчал. Пальцы его рассеянно теребили край одеяла. — О разном. О тебе. О том, как мы впервые встретились в зале суда. Ты тогда был в синей мантии и смотрел на меня так, будто я уже был приговорён. Невиллет чуть повернул голову, но не обернулся полностью. — Я смотрел на тебя так, потому что ты был новым герцогом Меропида и я не знал, чего от тебя ожидать. — И что теперь? Знаешь? — Теперь я знаю, что ты — самый упрямый, безрассудный и невыносимый человек в этом городе. — Невиллет наконец повернулся, и в свете камина его лицо казалось вырезанным из тёплого мрамора. — И единственный, без кого я не могу дышать. Ризли усмехнулся. — Это прозвучало почти как комплимент. — Это констатация факта. — Невиллет отошёл от камина, взял стул — тот самый, с прямой спинкой, на котором просидел почти всю прошлую ночь, — и поставил его рядом с кроватью. Сел. Положил руки на колени, выпрямил спину. Привычная поза судьи, но глаза — не судейские. Живые. Усталые. Тёплые. — Тогда прими и мою констатацию, — сказал Ризли, протягивая руку. Невиллет, поколебавшись, вложил свои пальцы в его ладонь. — Ты — единственный человек, ради которого я хочу остаться в живых. Не ради Крепости. Не ради долга. Ради тебя. Невиллет смотрел на их сплетённые руки. На свои длинные пальцы — пальцы судьи, привыкшие держать перо и подписывать приговоры. На пальцы Ризли — в ссадинах, с обломанными ногтями, пальцы бойца. — Я боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что однажды ты уйдёшь и не вернёшься. Что я снова буду стоять над твоим плащом, найденным в порту, и понимать, что опоздал. — Тогда давай договоримся. — Ризли сжал его пальцы чуть крепче. — Если ты когда-нибудь снова найдёшь мой плащ, мой револьвер или что угодно ещё — не верь. Не верь, пока не увидишь меня мёртвым собственными глазами. Я слишком упрям, чтобы умереть на каком-то складе. Это было бы безвкусно. Невиллет покачал головой. — Ты говоришь о своей смерти как о театральной постановке. — А разве жизнь — не театр? Ты судья, я герцог. Мы оба играем роли. Ты — холодного вершителя правосудия, я — циничного надзирателя. Но здесь, в этой комнате, мы снимаем маски. — И что остаётся? — Двое идиотов, которые любят друг друга. — Ризли улыбнулся — той самой кривоватой улыбкой, от которой у Невиллета всегда что-то переворачивалось внутри. — По-моему, неплохой финал для пьесы. Невиллет не ответил. Он просто закрыл глаза и слушал, как бьётся сердце Ризли — через прикосновение, через тепло, просачивающееся сквозь пальцы. Сидел на стуле, выпрямив спину, но уже не так напряжённо, как раньше. Плечи опустились, дыхание выровнялось. За окном ливень начал стихать. Капли стучали по стеклу всё реже, и в комнате становилось тише. В разрыве туч показался край солнца — бледного, уставшего, но всё же солнца. Луч скользнул по мокрым крышам Фонтейна, по каналам, по куполу Оперного театра, заставив его вспыхнуть золотом. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — Что выжил. — Спасибо, что спас, — ответил Ризли. Они помолчали. Потом Ризли заговорил снова: — Что будем делать дальше? Невиллет открыл глаза. Взгляд его стал твёрже — не холодным, но собранным. — Дальше будем искать «хозяина». Того, кто заказал твоё похищение. Того, кто носит бархат из Сумеру и говорит с акцентом Ли Юэ. Того, кто оставил окурки сигар на Кладбище кораблей. Того, кто стоит за Лораном. — Думаешь, это тот же человек, что писал письма ТМНП? — Не знаю. Почерк на записке, которую прислали в день взрыва, не совпадает с почерком убийцы. Эксперт подтвердил. Но это может быть сообщник. — Или подражатель. — Или он. — Невиллет сжал кулаки. — Я найду его. Обещаю. — Не сомневаюсь, — сказал Ризли. — Ты не умеешь проигрывать. — А ты не умеешь сидеть на месте. — Невиллет выпустил его руку и встал. Подошёл к окну, раздвинул шторы. Город просыпался окончательно: зазвенели первые аквабусы, закричали разносчики газет, где-то в пекарне нижнего яруса запахло горячим хлебом. — Поэтому слушай меня внимательно. Ты остаёшься здесь. В этих покоях. Под охраной. И не выходишь без моего ведома. Я не допущу, чтобы тебя снова похитили. — Это приказ? — Да. — Невиллет повернулся к нему. — Как Верховный судья Фонтейна, я приказываю тебе, герцогу Меропида, оставаться в безопасности. Ризли долго смотрел на него. Потом кивнул. — Хорошо. Я останусь. Но ты будешь держать меня в курсе. Каждую деталь. Каждую улику. Я не хочу узнавать о прорывах в расследовании от мадам Клер. — Договорились. Они скрепили уговор рукопожатием — формально, почти церемонно, как два чиновника на дипломатической встрече. Потом Невиллет усмехнулся, и Ризли усмехнулся в ответ, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец рассеялось. — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть? — спросил Ризли. — Верховный судья и герцог Меропида обсуждают подпольную сеть и таинственного Лорана, как два заговорщика. — Добавим к этому Клоринду с револьвером, Навию с лупой и Сиджвин с градусником. Получится неплохой детективный клуб. — «Клуб разбитых сердец и свежих синяков». Мне нравится. Невиллет покачал головой, но уголки его губ дёрнулись вверх. — Ты невыносим. — Знаю. Поэтому ты меня и терпишь. Невиллет стоял у окна, глядя на залитые солнцем крыши, и думал о том, что где-то там, среди этих каналов и мостов, ходит человек, который хотел убить Ризли. Который нанял похитителей. Который носит бархат из Сумеру и курит сигары из Ли Юэ. Который знает о них слишком много.