Ты меня не поймаешь

«We danced, and with every step the mask fell further from his face.»

Вальс продолжался. Оркестр, повинуясь неслышному приказу, заиграл снова — первые аккорды «Вальса каналов» поплыли над Золотым залом, и гости, ещё не оправившиеся от потрясения, медленно возвращались на паркет. Невиллет стоял в ложе президиума, сжимая пальцами бархатный поручень. Записка Лорана, которую он всё ещё держал в руке, была смята в тугой комок — он скомкал её машинально, не заметив, как бумага превратилась в шарик. Ризли стоял рядом — бледный, в новом сюртуке, с перевязанным плечом, скрытым тканью. Он вернулся в ложу и Невиллет не нашёл в себе сил снова отправить его в гостиную. Он знал, что это бесполезно. Ризли всегда делал то, что считал нужным. Он стоял, опираясь здоровой рукой о барьер, и смотрел вниз, на кружащиеся пары. Его профиль был неподвижен, но Невиллет чувствовал исходящее от него напряжение. Они молчали. Внизу кружились пары — натянутые улыбки, настороженные взгляды. Бал продолжался, потому что должен был продолжаться. Музыка лилась, свечи мерцали, и всё это казалось Невиллету каким-то сюрреалистичным, словно он смотрел на происходящее сквозь толщу воды. Ризли повернулся к нему. В его серых глазах горел тот самый огонёк, который Невиллет видел только в самые важные моменты, — смесь решимости и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — Потанцуй со мной, — сказал он. Невиллет моргнул. Ему показалось, что он ослышался. — Ты ранен. Тебе нельзя танцевать. — Мне нельзя многое. — Ризли слабо усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталости, чем веселья. — Но я всё равно это делаю. Пойдём. — Это безумие. — Невиллет покачал головой. — На нас смотрят. Ты — Герцог Меропида, я — Верховный Судья. Мы не можем просто выйти на паркет, как... как обычные люди. Это нарушение всех возможных протоколов. И ты ранен. Ты едва стоишь на ногах. — Я прекрасно стою на ногах, — возразил Ризли, хотя Невиллет видел, что его левая рука висит более скованно, чем обычно, а лицо всё ещё слишком бледное. — Что касается протоколов — они уже нарушены. Мы только что пережили покушение. Весь этикет летит к чёрту, когда в тебя стреляют. Или ты думаешь, что кто-то осудит нас за танец после того, что случилось? — Дело не в осуждении. — Невиллет потёр переносицу. — Дело в... я не знаю. Это неправильно. Мы должны быть настороже. Лоран всё ещё где-то здесь. А ты хочешь танцевать. — Именно потому, что он здесь, — сказал Ризли, и его голос стал твёрже. — Мы должны показать ему, что не боимся. Что он не сломал нас. Что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Этот бал — символ. И если мы не выйдем на паркет, если мы запрёмся в ложе и будем дрожать, он победит. — Это не дрожь. Это разумная осторожность. — Разумная осторожность — это то, чем мы занимались последние месяцы. — Ризли шагнул ближе, и теперь они стояли почти вплотную. — И к чему это привело? К выстрелу. К тому, что ты едва не погиб. Я устал быть осторожным. Я хочу... — Он осёкся, подбирая слова. — Я хочу, чтобы этот вечер запомнился мне не только кровью и страхом. Я хочу, чтобы в нём было что-то ещё. Что-то хорошее. Потанцуй со мной. Один круг. Больше я не прошу. Невиллет смотрел на него. Он видел бледность, проступающую сквозь загар, видел тень боли в уголках глаз, которую Ризли пытался скрыть. Видел руку, протянутую к нему — здоровую, правую, — и пальцы, которые чуть подрагивали от напряжения. Он знал, что это плохая идея. Знал, что они будут в центре внимания. Знал, что где-то в этом зале прячется убийца. Но он также знал, что не может отказать. Не этому человеку. Не сейчас. — Один круг, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо. — И потом ты вернёшься в гостиную и дашь Сиджвин осмотреть тебя. — Договорились. — Ризли чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего у Невиллета сжалось сердце. — Идём. Он взял его за руку — не потянул, не заставил, а просто взял, как берут что-то очень ценное и хрупкое. И Невиллет, всё ещё сомневаясь, всё ещё чувствуя тяжесть смятой записки в кармане, пошёл за ним. Они вышли из ложи и направились к лестнице, ведущей на партер. Гул голосов за их спинами стих, сменяясь удивлённым шёпотом, но они не оборачивались. Они шли вниз, к паркету, к танцу, который изменит всё. --- Они спустились по лестнице вместе. Каждый шаг отдавался в висках Невиллета глухим пульсом — не от страха, а от странного, почти неестественного ощущения публичности. Он, Верховный Судья, который десятилетиями держался в тени протоколов и формальностей, сейчас спускался в центр бального зала, держа за руку человека, которого любил. И все смотрели на них. Лестница была устлана ковровой дорожкой, приглушавшей шаги, но Невиллету казалось, что его каблуки звучат как удары молота. Он чувствовал на себе взгляды — десятки, сотни глаз, устремлённых на них с любопытством, удивлением, а кое-где и с плохо скрываемым осуждением. Дама в лиловом тюрбане, которую он заметил краем глаза, прижала веер к губам и что-то зашептала своему спутнику — высокому мужчине в адмиральском мундире. Тот нахмурился и едва заметно покачал головой. — Они осуждают нас, — тихо произнёс Невиллет, не поворачивая головы. — Нет, — ответил Ризли так же тихо. — Они завидуют. Мы живы. Мы вместе. И мы не боимся. Это больше, чем могут сказать о себе многие в этом зале. — Ты всегда находишь нужные слова? — Только когда это имеет значение. Они достигли подножия лестницы и вышли на паркет. Другие пары, словно повинуясь неслышному приказу, расступились, освобождая им место в центре. На мгновение вокруг них образовался круг — пустое пространство, отделявшее их от остальных гостей, — и Невиллет почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он стоял под светом люстр, один на один с человеком, которого любил больше жизни, и вокруг них было триста свидетелей. — Не смотри на них, — сказал Ризли. Его голос был спокойным, но в нём слышалась та особая мягкость, которую он приберегал только для Невиллета. — Смотри на меня. Здесь никого нет, кроме нас. Только ты и я. Ты и я — и музыка. Невиллет поднял глаза. Ризли стоял перед ним — бледный, с перевязанным плечом, скрытым под сюртуком, но прямой, как всегда. В его серых глазах горел тот самый огонёк — смесь решимости и нежности, — который всегда заставлял Невиллета забывать обо всём. Он положил левую руку на талию Невиллета. Движение было осторожным, почти невесомым, но даже оно отозвалось болью — Невиллет увидел, как на мгновение сжались его челюсти, прежде чем он снова расслабился. — Тебе больно, — сказал Невиллет. — Все в порядке. — Ты всегда говоришь «все в порядке», «терпимо». — Потому что это правда. — Ризли чуть усмехнулся. — Боль — это просто сигнал. Я привык его игнорировать. — Ты не должен. — Я не должен многого, — ответил Ризли, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на тень. — Но я здесь. И я хочу танцевать с тобой. Он поднял правую, здоровую руку в классическом ведении, и Невиллет, поколебавшись секунду, вложил в неё свою ладонь. Пальцы Ризли сомкнулись вокруг его пальцев — тёплые, сухие, чуть шершавые от мозолей, оставшихся после многолетней работы с оружием. Это прикосновение было знакомым до боли — они держались за руки сотни раз, но сейчас, под светом люстр, в окружении трёхсот гостей, оно ощущалось иначе. Более интимно. Более значимо. — Доверься мне, — сказал Ризли. — Я всегда тебе доверял, — ответил Невиллет. И осёкся, потому что вдруг понял: это правда. Он всегда доверял ему. Оркестр заиграл новый вальс — медленный, тягучий, полный скрытой печали. Мелодия «Лунного света», написанная безвестным композитором лет сорок назад и с тех пор ставшая непременным атрибутом всех балов в Фонтейне, сейчас звучала иначе — словно музыканты, сами того не зная, вложили в неё всю тревогу этого вечера. Первые аккорды поплыли над залом, и пары, замеревшие было в ожидании, снова пришли в движение. Они сделали первый шаг. Второй. Третий. Ризли вёл уверенно, несмотря на рану, и его тело двигалось с той плавной грацией, которая всегда поражала Невиллета — грацией человека, привыкшего к бою, но умеющего быть нежным, когда нужно. Он вёл чуть медленнее, чем требовал ритм, оберегая раненое плечо, но вёл безупречно, и Невиллет, который никогда не любил танцевать, вдруг обнаружил, что его тело подчиняется само, без усилий, без мыслей. Они кружились по паркету, и другие пары, сначала державшиеся на расстоянии, постепенно заполнили пространство вокруг. Теперь они были не одни — они были частью танца, частью музыки, частью этого странного, пугающего вечера. Невиллет краем глаза заметил знакомые лица. В ложе номер семь, обитой бархатом цвета индиго, сидела Фурина, и позади ее, около двери, стояла Навия, она явно собиралась уходить. Они обе смотрели на танцующих — Фурина с напряжённым вниманием, Навия — с тем же выражением, которое он не мог расшифровать. Не тревога, не удивление, а что-то среднее. Клоринда, проходившая мимо с дозором, бросила короткий взгляд и тут же отвела глаза — она понимала, что сейчас не время для формальностей. — Зачем тебе это? — спросил Невиллет, снова переводя взгляд на Ризли. — Зачем ты вытащил меня сюда? — Потому что я хотел побыть с тобой, — ответил Ризли. — Наедине. Здесь, среди всех этих людей, мы можем быть наедине. Парадокс, правда? — Ты мог просто попросить меня остаться в ложе. — В ложе нас видели бы. А здесь мы просто танцуем. Никто не слышит, о чём мы говорим. Никто не обращает внимания. Невиллет хотел ответить, но что-то в тоне Ризли заставило его замереть. В его голосе появилась странная интонация — не та, что бывает у человека, который собирается сказать что-то приятное. Скорее, у человека, который собирается признаться в том, что давно носит в себе. — Послушай меня. — Ризли притянул его чуть ближе, и теперь они танцевали почти вплотную, так что Невиллет чувствовал его дыхание на своей щеке. — Я должен тебе кое-что сказать. То, что ты должен знать. То, что я не мог сказать раньше. — Ты меня пугаешь. — Я знаю. Просто слушай. И не перебивай. --- Музыка плыла над залом, заглушая их слова для всех, кроме них двоих. Ризли говорил тихо, почти шёпотом, и его голос был спокойным, как вода в канале перед рассветом. — Дело об убийствах попечителей, которое ты ведёшь, — начал он. — Ты знаешь каждую деталь. Каждое имя. Дюбуа, Лефевр, Моро, Дюваль, Бертран, Леклерк. Шестеро человек, которых кто-то убил одного за другим. А ещё Лекок. Барнье. Люсьен — бывший воспитатель приюта. Все они мертвы. Невиллет нахмурился. Он не понимал, к чему ведёт Ризли. — Я знаю, кто их убил, — продолжил тот. — Это был я. Невиллет замер. Его ноги, только что двигавшиеся в такт музыке, вдруг стали ватными. Он попытался остановиться, вырвать руку из ладони Ризли, но тот мягко, но настойчиво потянул его вперёд, не давая разорвать круг. — Не останавливайся, — прошептал Ризли. — Если ты остановишься, они заметят. Танцуй. Просто танцуй и слушай. Невиллет заставил себя двигаться, но его тело больше не подчинялось ему — оно подчинялось Ризли. Его пальцы, сжимавшие ладонь Герцога, стали холодными как лёд. Он попытался вырвать руку — резко, отчаянно, — но Ризли держал крепко. Не грубо, но неумолимо, как держат человека, который вот-вот сорвётся в пропасть. — Отпусти меня, — прошептал Невиллет, и его голос сорвался. — Не могу. — Ризли продолжал вести, и их шаги по-прежнему попадали в такт музыке, хотя Невиллет уже не осознавал, что делает. — Ты сейчас в центре зала. Если ты вырвешься, все увидят. Будет скандал. Паника. Ты этого хочешь? — Ты... — Невиллет сглотнул, не в силах закончить фразу. Его грудная клетка сжалась, дыхание стало частым и поверхностным. Он попытался снова вырвать руку, но Ризли чуть сильнее прижал его к себе, и теперь они танцевали почти вплотную. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал Ризли. — Но сейчас ты должен держаться. Ради них. — Он кивнул в сторону гостей. — Ты Верховный Судья. Ты не можешь позволить себе истерику на глазах у всего города. — Ты только что признался, что ты убийца. — Голос Невиллета был едва слышен. — Ты — "Ты меня не поймаешь ". Ты убил попечителей. Ты убил Лекока. Ты убил Барнье. Ты... — Да, — перебил его Ризли. — Я всё это сделал. И я не жалею. Но сейчас не время для суда. Сейчас — время для танца. Слушай музыку. Смотри на меня. Дыши. Невиллет заставил себя вдохнуть. Один раз. Второй. Музыка всё ещё звучала — медленная, тягучая, полная печали. Их шаги всё ещё попадали в ритм. Он понял, что всё это время Ризли продолжал вести его по паркету, и они уже описали почти полный круг. Гости вокруг них танцевали, ничего не замечая. Для них Верховный Судья и Герцог Меропида были просто двумя людьми, которые решили потанцевать после пережитого ужаса. — Письма ТМНП, — прошептал Невиллет. — Это был ты. — Я. — Ризли не отводил взгляда. — Я писал их. Я планировал убийства. Где-то действовал сам, где-то — чужими руками. Но каждая смерть была моим решением. Попечители, которые наживались на детях приюта «Чистый источник», которые продавали сирот в лабораторию, — они заплатили за всё. Лекок — он знал слишком много и связывал меня с Дюпоном. Барнье — был куплен и мог выдать меня. Люсьен — бывший воспитатель, который слишком много помнил. Все они — моя работа. Я был тем, кого вы искали. Всё это время. С самого начала. Невиллет снова попытался вырваться. Его рука дёрнулась, но Ризли держал его бережно и крепко, как держат раненую птицу — не давая улететь, но и не причиняя боли. — Отпусти, — повторил Невиллет, и в его голосе прозвучала мольба. — Я не могу... Я не могу танцевать с тобой, зная, что... — Ты можешь, — сказал Ризли. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты танцевал со мной до того, как узнал. Ты можешь танцевать и сейчас. Ради тех, кто смотрит. Ради себя. Ради меня. — Он помолчал. — Я знаю, что ты меня ненавидишь сейчас. И ты имеешь право. Но если ты вырвешься и убежишь, это ничего не изменит. Ты только дашь Лорану то, чего он хочет, — хаос. — Лоран... — Имя прозвучало как стон. — Кто он? — Человек, которого я нанял, — ответил Ризли. — Он должен был стать моей тенью, моим исполнителем. Он должен был помочь мне с последней частью плана. Выстоелить в тебя. Невиллет закрыл глаза. Он продолжал двигаться, потому что Ризли вёл его, и останавливаться было нельзя. Его тело подчинялось автоматически, но разум кричал. Он чувствовал каждое прикосновение — руку Ризли на своей талии, его пальцы, сжимающие его ладонь, его дыхание на своей щеке. Всё это было таким знакомым, таким привычным, и в то же время теперь казалось чужим, отравленным. — Я доверял тебе, — прошептал он. — Я любил тебя. А ты... — Я люблю тебя, — перебил Ризли. — И это правда. Единственная правда, которая имеет значение сейчас. — Правда? — Невиллет горько усмехнулся, не открывая глаз. — Ты убил людей. Ты лгал мне. Ты спланировал покушение. И ты говоришь мне о правде? — Да. Потому что всё остальное — месть, план, Лоран — было до тебя. А ты — это то, что случилось со мной вопреки всему. Я не прошу тебя понять. Я просто хочу, чтобы ты знал. Невиллет открыл глаза. Вальс продолжался, и они всё ещё кружились по паркету. Он больше не пытался вырваться. Его рука безвольно лежала в ладони Ризли, а ноги двигались сами, по инерции. Он посмотрел в серые глаза, которые были так близко, и не увидел в них ни страха, ни раскаяния. Только усталость. И любовь. И это было самым страшным. --- — Я хочу, чтобы ты знал всё, — продолжал Ризли, и его голос, такой знакомый, такой любимый, теперь резал Невиллета, как нож. — Ты должен понять, почему я это сделал. Почему я не мог остановиться. Почему я всё ещё здесь. Невиллет попытался отстраниться. Его тело напряглось, ноги перестали слушаться, и он споткнулся — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Ризли притянул его обратно, крепче прижимая к себе. — Отпусти, — повторил Невиллет, и в его голосе прозвучала та мольба, которую он никогда раньше не позволял себе. — Я не могу... Я не могу дышать. — Можешь, — ответил Ризли, и его голос был твёрдым, но в нём слышалась та же боль, что и в голосе Невиллета. — Дыши. Медленно. Как я тебя учил. — Ты учил меня дышать, — горько усмехнулся Невиллет. — А теперь ты меня душишь. — Я не душу тебя. Я держу тебя, чтобы ты не упал. Чтобы ты не выбежал из зала и не наделал глупостей. Чтобы ты выслушал меня до конца. — Я не хочу слушать. Я хочу... — Он осёкся. Что он хотел? Убежать? Арестовать его? Проснуться? — Ты хочешь, чтобы этого не было, — закончил за него Ризли. — Я знаю. Я тоже хочу. Но мы здесь. И я говорю тебе правду. Невиллет заставил себя вдохнуть. Один раз. Второй. Его рука в ладони Ризли дрожала, но он уже не пытался её вырвать. Он просто продолжал двигаться, потому что танец ещё не закончился и потому что Ризли не позволял ему остановиться. — Выстрел, — произнёс он наконец. — Ты сказал, что это был твой план. Расскажи. Ризли помолчал. Его рука, лежавшая на талии Невиллета, чуть сжалась — то ли от боли в плече, то ли от того, что следующие слова давались ему тяжелее предыдущих. — Изначально план был другим, — начал он. — Лоран должен был убить тебя — не здесь, не на балу, а в любом удобном месте, где получится. Я не планировал находиться рядом. Я не планировал тебя спасать. Ты должен был умереть, а я — остаться в стороне и изображать скорбь. Это должно было стать финалом. Верховный Судья убит, расследование разваливается, а Герцог — вне подозрений. — Ты хотел моей смерти, — прошептал Невиллет, и эти слова обожгли ему губы. — Да. — Ризли не отвёл взгляда. — Тогда — хотел. Ты был препятствием. Ты вёл расследование. Ты подходил слишком близко. Я не мог рисковать. — А потом? — А потом я полюбил тебя. — Его голос дрогнул. — Я попытался отменить эту часть плана. Я сказал Лорану, что покушения не будет. Что я не позволю ему убить тебя. Но он отказался. Сказал, что дело должно быть доведено до конца. Что он не для того рисковал, чтобы я всё испортил из-за чувств. — Ты мог его остановить. Ты — Герцог Меропида. У тебя есть власть. У тебя есть люди. — Я пытался. — Ризли покачал головой. — Но Лоран не подчиняется мне. Я нанял его, но я не могу его контролировать. Он одержим своей миссией так же, как я был одержим местью. Он считает, что ты — символ системы, которая покрывала попечителей. Что, пока ты жив, справедливость не восторжествует. Я не смог его переубедить. — А потом появился бал, — сказал Невиллет. — Да. Объявление о бале дало ему идеальную возможность. Много людей, много входов и выходов, всеобщее внимание. Но он хотел действовать тихо, поэтому пришёл к тебе с предложением отменить бал. Он надеялся, что ты испугаешься и согласишься, тогда он смог бы нанести удар в другом месте, в другой день. Но ты не отменил. И он решил действовать здесь. — И ты знал. — Голос Невиллета стал жёстче. — Ты знал, что он будет здесь. Ты знал, что он будет стрелять. И ты ничего не сделал. — Я сделал всё, что мог. — Ризли выдержал его взгляд. — В последний момент я увидел его на балконе. У меня не было времени думать. Я сделал единственное, что мог: бросился к тебе и закрыл собой. Я знал, куда он будет целиться. Знал, что пуля попадёт мне в плечо, хотя целился он в твою голову. Я не мог позволить ему убить тебя. А меня спасло то, что ты ниже меня — Ты использовал себя как щит. — Я использовал себя как искупление. — Ризли чуть склонил голову. — Я не мог вернуть тех, кого убил. Но я мог спасти тебя. И я это сделал. Невиллет молчал. Вальс продолжался, и они продолжали кружиться, но он уже не чувствовал ни музыки, ни движения. Всё, что он чувствовал, — это пустоту. Глубокую, бесконечную пустоту, в которую проваливалось всё, что он знал о человеке, который сейчас держал его за руку. — А Фурина? — спросил он наконец. Его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Она тоже в твоём списке? Ризли помолчал. Его пальцы, сжимавшие ладонь Невиллета, чуть дрогнули. — Это решение Лорана, — сказал он. — Я его не поддерживаю. Я никогда не хотел причинять ей вред. Она не попечитель, она не угрожала мне напрямую. Но она узнала слишком много. Ламбер, её рабочий сцены, был моим человеком — я платил ему за слежку. Когда он исчез, точнее его убрал Лоран, а она начала копать. Ты же знаешь Фурину — она умна. Она связала меня с приютом. Она нашла блокнот Ламбера. Она знает почти всё. Если бы она заговорила... — Он осёкся. — Лоран считает, что её нужно убрать. Я пытался его переубедить. Не смог. — Ты пытался его переубедить, — повторил Невиллет. — А сам? Ты сам хочешь её смерти? — Нет. — Ризли посмотрел ему прямо в глаза. — Я не хочу убивать Фурину. Я никогда не хотел. Но я не знаю, смогу ли я остановить Лорана. Он — моё творение. И он вышел из-под контроля. --- Вальс заканчивался. Последние аккорды «Лунного света на каналах» таяли в воздухе, медленно растворяясь под сводами Золотого зала. Ризли замедлил шаг, и они остановились посреди паркета. Вокруг них кружились пары, всё ещё захваченные музыкой, но они стояли неподвижно, как два острова в море движения. Свет люстр падал на их лица, и Невиллет видел каждую чёрточку лица Ризли — бледность, проступающую сквозь загар, тени под глазами, тонкую линию губ, которые только что произнесли слова, разрушившие его мир. Его рука всё ещё лежала в ладони Ризли. Он почувствовал это не сразу — только когда музыка стихла и тишина начала заполнять пространство между ними. Он медленно, словно во сне, разжал пальцы и высвободил свою ладонь. Ризли не пытался его удержать. Он просто стоял и смотрел на него — без страха, без мольбы, с тем спокойным достоинством, которое всегда поражало Невиллета. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил Невиллет. Его голос был чужим, незнакомым — хриплым, сломанным, как будто он кричал несколько часов подряд, хотя на самом деле не издал ни звука громче шёпота. — Ты мог бы молчать. Я бы никогда не узнал. Мы могли бы... мы могли бы продолжать. Ты мог бы остаться героем. Ты мог бы... Он осёкся. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Я мог бы, — согласился Ризли. — Я мог бы продолжать лгать. Я делал это годами. Я обманывал всех — Крепость, Суд, тебя. Я был хорош в этом. — Он помолчал, и его голос стал тише, интимнее. — Но я больше не мог. Не после того, что случилось вчера. Невиллет поднял глаза. В серых глазах Ризли он увидел то, чего не видел раньше, — не холодную решимость, не спокойную уверенность, а глубокую, почти физическую боль, которую тот больше не пытался скрыть. — Ты о чём? — прошептал он. — О Навии. О Фурине. О том, как они пришли к тебе в кабинет и обвинили тебя. — Ризли смотрел ему прямо в глаза. — Ты пришёл ко мне в Крепость, ты плакал у меня на плече, ты говорил, что, может быть, ты и есть убийца. Ты, Невиллет. Ты — самый честный человек, которого я знаю, — поверил в то, что можешь быть чудовищем. Из-за них. Из-за меня. Невиллет молчал. Его губы дрогнули, но он не произнёс ни слова. — Они обвинили тебя в том, чего ты не делал, — продолжил Ризли. — Они мучили тебя подозрениями, они заставили тебя сомневаться в себе. А я стоял рядом и ничего не мог сделать, потому что правда была ещё хуже. Потому что виноват был я. Не ты. Ты ни в чём не виноват. А я... — Он осёкся. — Я смотрел, как ты мучаешься, как ты не сплю ночами, как ты истязаешь себя в попытках докопаться до истины. И с каждым днём мне становилось всё больнее. Не от ран. Не от плана, который рушился. От тебя. — Ризли... — начал Невиллет, но тот покачал головой. — Ты был готов поверить, что ты — убийца. Ты, который посвятил жизнь справедливости. Ты, который не мог пройти мимо чужой беды. Ты был готов взять на себя мою вину. И этого я уже не мог вынести. — Он глубоко вздохнул. — Я признался не ради себя. Я признался ради тебя. Чтобы ты перестал мучить себя. Чтобы ты знал правду. Чтобы ты понял: ты не чудовище. Чудовище — я. Невиллет смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Он не вытирал их. Он просто стоял и слушал, как человек, которого он любил, разрушает последнюю стену между ними. Ризли поднял здоровую руку и медленно, почти невесомо коснулся его щеки. Большой палец провёл по скуле, стирая влажную дорожку. Невиллет замер. Это прикосновение было таким знакомым, таким родным, что на мгновение он забыл обо всём — о признании, о крови, о смерти. Он только чувствовал тепло его пальцев. Ризли наклонился и прижался губами к его виску. Поцелуй был долгим, тёплым, полным той нежности, которую он никогда не показывал на публике. Невиллет закрыл глаза. Он чувствовал его дыхание, его близость, его боль. — Почему... — прошептал он, не открывая глаз, — почему не в губы? Ризли отстранился. В его серых глазах плескалась такая мука, что Невиллету стало трудно дышать. — Потому что я не могу себе этого позволить, — сказал он. — Я не могу позволить себе целовать человека, которого предал. Я не заслужил этого. — Он помолчал, и его голос стал едва слышен. — Но я очень хотел поцеловать тебя в последний раз. Хотя бы так. Он отпустил его. Отступил на шаг. — А теперь я уйду. И ты решишь, что делать дальше. Арестовать меня. Возненавидеть. Простить. Что угодно. Это твой выбор. Он повернулся и, не оглядываясь, растворился в толпе. Невиллет остался стоять посреди паркета. Вокруг него продолжался бал — гости смеялись, обменивались бокалами, кружились в новом танце. Но он не видел их. Он не видел ничего, кроме пустоты, которая разверзлась внутри него. Пустоты, в которую проваливались все его чувства, все его мысли, все его воспоминания. Ризли был убийцей. Ризли был ТМНП. Ризли был тем, кто организовал весь этот хаос. И Ризли был тем, кого он любил. Два факта, которые не могли существовать одновременно, — и всё же существовали. И разрывали его на части. --- Невиллет остался стоять посреди паркета. Бал продолжался. Где-то над головой снова заиграл оркестр — на этот раз что-то более быстрое, почти весёлое, совершенно не сочетавшееся с тем, что творилось у него внутри. Вокруг него кружились пары — дамы в шёлках, мужчины в мундирах, — и их лица были размытыми пятнами, лишёнными черт. Он не видел их. Он не видел ничего, кроме пустоты, которая разверзлась внутри него. Ризли — убийца. Ризли — ТМНП. Ризли — человек, который убил попечителей, Лекока, Барнье, Люсьена. Ризли — тот, кто нанял Лорана. Ризли — тот, кто спланировал убийство его, Невиллета, и тот, кто спас его, когда план вышел из-под контроля. Ризли — тот, кто только что признался во всём и ушёл. Ризли — тот, чьё прикосновение он всё ещё чувствовал на своей щеке. Он поднял руку и коснулся виска — туда, где губы Ризли коснулись его кожи. Прикосновение всё ещё горело. Он чувствовал его так ясно, как будто Ризли всё ещё стоял рядом — его дыхание, его тепло, его большой палец, стирающий слезу с его скулы. «Почему не в губы?» — спросил он. «Потому что я не могу себе этого позволить, — ответил Ризли. — Я не могу позволить себе целовать человека, которого предал. Но я очень хотел поцеловать тебя в последний раз. Хотя бы так». Последний раз. Эти слова звенели в его голове, как приговор. Он стоял неподвижно, и его рука всё ещё лежала на виске, когда кто-то коснулся его плеча. Он вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла дама в золотистом платье — какая-то герцогиня, он не помнил её имени, — и улыбалась. — Верховный Судья, вы так трогательно танцевали с Герцогом! — проворковала она. — Весь зал только и говорит, что о вашем возможном мужестве. Так романтично! Невиллет посмотрел на неё. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Он просто кивнул — коротко, механически, — и отвернулся. Дама, не дождавшись ответа, обиженно поджала губы и растворилась в толпе. Он должен был идти. Он должен был что-то делать. Арестовать Ризли? Броситься за ним? Крикнуть? Но он не мог пошевелиться. Его ноги будто приросли к паркету, а тело стало чужим — неуклюжим, непослушным. Он слышал музыку, но она доносилась до него как сквозь толстый слой ваты. Он видел лица, но они расплывались, как акварельные пятна. Он начал искать его глазами. Машинально, неосознанно — просто потому, что привык искать его в толпе. Всегда, на каждом балу, на каждом приёме, на каждом совещании — он всегда находил его глазами. Это было как якорь. Как точка опоры. Ризли всегда был где-то рядом — у стены, у двери, в углу, — и их взгляды встречались на секунду, и этого было достаточно, чтобы тревога отступала. Он искал его сейчас. Взгляд метался по залу — по ложам, по партеру, по балконам, — выхватывая из толпы высокие фигуры в тёмно-синих сюртуках. Но это были не он. Каждый раз, когда ему казалось, что он видит знакомый силуэт, его сердце пропускало удар — и каждый раз он понимал, что ошибся. Какой-то адмирал. Какой-то советник. Какой-то незнакомец с такими же широкими плечами. Ризли не было. Он исчез. Растворился в толпе, как и обещал. Невиллет опустил глаза. Его правая рука всё ещё хранила тепло его ладони. Его плечо всё ещё помнило тяжесть его руки. Его щека всё ещё горела от прикосновения. Он провёл пальцами по губам — сухим, потрескавшимся. «Я не могу позволить себе целовать человека, которого предал». А он хотел этого поцелуя. Несмотря ни на что. И это желание пугало его больше, чем всё остальное. Вокруг него танцевали. Смеялись. Пили шампанское. Кто-то говорил о погоде. Кто-то обсуждал меню. Бал продолжался, потому что так было принято, потому что жизнь не должна была останавливаться из-за одного признания в убийстве. Никто из этих людей не знал. Никто не слышал. Для них Верховный Судья просто стоял посреди паркета, погружённый в свои мысли, — возможно, переживал из-за покушения. Возможно, думал о чём-то важном. Никто не мог представить, что в этот момент его мир рушился. Он заставил себя сделать шаг. Один. Второй. Ноги двигались, как чужие. Он не знал, куда идёт. Он просто шёл — сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь этот бесконечный, бессмысленный бал. Его взгляд всё ещё метался по сторонам, выискивая знакомый силуэт, хотя разум понимал: он не найдёт его. Ризли ушёл. Ризли признался. Ризли оставил его одного — с правдой, которую он не хотел знать, и с любовью, которую он не мог выключить. А потом он услышал крик. Резкий, пронзительный, полный ужаса. Он разорвал музыку, разорвал гул голосов, разорвал всё. Женский крик. Где-то из глубины театра — из малой гостиной, кажется. Крик оборвался так же внезапно, как начался, и в наступившей тишине Невиллет наконец очнулся от оцепенения. Он не знал, что случилось. Но он знал, что этот крик что-то значит. Что-то страшное. Что-то, что изменит всё.