Ты меня не поймаешь

«Le masque tombe, et l'âme apparaît dans sa nudité terrible.»

Первый раз, когда она надела маску, ей было шестнадцать лет. Фурина помнила этот день так ясно, как будто он был вчера, хотя с тех пор прошло пятьсот лет. Зал Оперного театра Эпиклез — тогда ещё не такого величественного, каким он стал позже, — был заполнен до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на ступенях, висели на балконах. Они пришли увидеть богиню. Они пришли увидеть её. Она стояла за кулисами, дрожа от страха, и смотрела на свои руки — обычные человеческие руки, с тонкими пальцами и едва заметными венами под кожей. Никакой божественной силы. Никакого сияния. Только страх. Только она. Я не смогу. Я не готова. Я не знаю, как быть богиней. Я даже не знаю, как быть собой. Если я ошибусь, если я запнусь, если я посмотрю не туда — они поймут. Они увидят, что я никто. Что я просто девочка, которую поставили на сцену и велели играть. — Ты готова? — спросил распорядитель, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Да, — ответила она. И это была первая ложь из миллионов, которые ей предстояло произнести. Она вышла на сцену. Свет ударил в глаза, ослепляя, и на мгновение она перестала видеть зал. Только слышала — гул, который стих, когда она подняла руку. Они замерли. Они ждали. Они верили. И в этот момент она поняла: она может заставить их верить во что угодно. Достаточно просто играть. Достаточно просто улыбаться. Достаточно никогда, никогда не показывать страх. Если я смогла сделать это один раз, я смогу делать это всегда. Я просто буду улыбаться. Я просто буду молчать, когда хочется кричать. Я просто буду стоять прямо, когда хочется упасть. Это не так трудно. Это просто игра. Она улыбнулась. И начался спектакль, который длился пятьсот лет. --- Пятьсот лет — это очень долго. Достаточно, чтобы забыть, как выглядит твоё настоящее лицо. Достаточно, чтобы маска приросла к коже и стала ею. Достаточно, чтобы ты сама поверила в свою ложь. Фурина почти поверила. Почти. Каждое утро она просыпалась и первым делом смотрела в зеркало. И каждое утро она видела там Фурину — богиню, Архонта, символ Фонтейна. Она видела её безупречную кожу, её сияющие глаза, её царственную осанку. Она видела её и ненавидела. Потому что знала: за этим лицом нет ничего. Только пустота. Только страх. Только маленькая девочка, которая когда-то вышла на сцену и забыла, как с неё уйти. Когда-нибудь они поймут. Когда-нибудь они увидят. И тогда всё кончится. Но до тех пор — я должна держаться. Должна улыбаться. Должна быть идеальной. Днём она играла. Принимала подданных, выслушивала прошения, благословляла урожаи, открывала новые каналы, улыбалась на парадах. Она была идеальна. Безупречна. Непоколебима. Люди смотрели на неё и видели божество. Они не видели, как дрожат её руки, когда она остаётся одна. Они не видели, как она плачет по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Они не видели, как она считает дни — не до следующего праздника, а до того момента, когда всё это закончится. Но это не заканчивалось. Год за годом, десятилетие за десятилетием, век за веком. Люди, которых она знала, старели и умирали. Её друзья — те немногие, кому она позволяла приблизиться, — уходили один за другим. А она оставалась. Молодая. Бессмертная. Одинокая. Я не могу больше. Я устала. Но если я остановлюсь, всё рухнет. Весь этот город. Вся эта вера. Всё, что они построили вокруг меня. Я не могу их подвести. Даже если это убьёт меня. Даже если я больше никогда не узнаю, кто я на самом деле. --- Первая трещина в маске появилась на третий век. Фурина точно помнила этот день — день, когда она впервые позволила себе усомниться. Это случилось после церемонии открытия нового аквабуса. Она стояла на трибуне, улыбалась, махала рукой, и вдруг поймала взгляд одной женщины в толпе. Та не улыбалась. Она смотрела на неё — не с восхищением, не с обожанием, а с чем-то другим. С жалостью. Как будто она видела её насквозь. Как будто она знала. Она поняла. Она видела. И если она смогла, то смогут и другие. Когда-нибудь. Рано или поздно. И тогда — что? Что будет со мной? Что будет с городом? Что будет со всем, что я построила? Фурина не спала три ночи после этого. Она лежала в темноте, и мысли крутились в её голове, как заезженная пластинка. Кто ещё знает? Кто ещё догадывается? Сколько мне осталось? А потом, как всегда, она сделала то, что делала в минуты страха, — стала играть ещё лучше. Ещё убедительнее. Ещё громче. Она задавила свой страх новым слоем лжи, и маска стала толще. Но трещины появлялись снова и снова. Вопросы, которые задавали ей послы из других регионов. Странные взгляды придворных. Шёпот за спиной, который затихал, когда она оборачивалась. Она знала, что рано или поздно правда выйдет наружу. Знала и продолжала играть. Потому что остановиться означало умереть. Потому что остановиться означало признать, что вся её жизнь — ложь. И она не была готова к этому. Тогда ещё не была. Может быть, завтра. Может быть, через год. Может быть, никогда. Но сегодня я ещё могу играть. Сегодня я ещё богиня. Сегодня они ещё верят. И пока они верят, я буду стоять. --- Суд стал концом. И началом. Фурина помнила, как стояла на возвышении и смотрела на лица тех, кто ещё вчера преклонял перед ней колени. Теперь они смотрели на неё иначе — с гневом, с разочарованием, с презрением. Они узнали правду. Они поняли, что она не богиня. Что она просто человек. Что она обманывала их пятьсот лет. И они хотели её смерти. Я не виню их. Я бы тоже хотела. Пятьсот лет лжи — это слишком много даже для самого доверчивого народа. Они верили мне. Они любили меня. А я... я просто играла. Она стояла и слушала, как зачитывают приговор, и чувствовала странное облегчение. Как будто с её плеч сняли груз, который она несла так долго, что забыла о его существовании. Смерть не пугала её. Пугала жизнь. А жизнь заканчивалась. И в этом было освобождение. Вот и всё. Наконец-то. Я больше не должна притворяться. Я больше не должна лгать. Я могу просто уйти. Просто закрыть глаза. Просто перестать быть. А потом всё изменилось. Вместо смерти — изгнание. Вместо казни — свобода. Она вышла из зала суда другим человеком. Нет, не другим — настоящим. Впервые за пятьсот лет она была собой. Не богиней. Не Архонтом. Не символом. Просто Фуриной. Испуганной, растерянной, но настоящей. Кто я теперь? Что мне делать с этой свободой? Я не знаю. Я никогда не жила по-настоящему. Я только играла. Но теперь игра закончена. И я должна научиться быть собой. Должна вспомнить, какая я. Если я вообще когда-то это знала. --- Первые месяцы были странными. Фурина не знала, что делать со своей свободой. Она просыпалась по утрам и не понимала, зачем вставать. Ей не нужно было никому улыбаться. Ей не нужно было никого обманывать. Она могла просто быть. И это было самым трудным — просто быть. Я не знаю, кто я. Я не знаю, чего я хочу. Я не знаю, зачем я здесь. Но я здесь. И это уже что-то. Может быть, этого достаточно? Может быть, быть человеком — это и значит не знать, но всё равно продолжать? Она начала писать музыку. «Прощание Архонта» родилось за одну ночь — она села за рояль и просто играла, пока пальцы не заболели. Это была не музыка. Это был крик. Крик, который она сдерживала пятьсот лет. Когда она закончила, она плакала. Впервые за долгое время — не от страха, а от облегчения. Она была жива. Она была свободна. Она была собой. Я могу чувствовать. Я могу плакать. Я могу смеяться. Я могу быть слабой. Я могу быть сильной. Я могу быть кем угодно. И никто не осудит меня за это. Потому что я больше не богиня. Я — человек. И это самое прекрасное, что со мной случилось. А потом началось расследование. Убийства попечителей, похищение Герцога, взрыв на Пассаж Вазари. Она снова оказалась втянута в игру, которой не хотела. Но теперь она играла по-другому. Теперь она не пряталась за маской. Теперь она была собой — испуганной, но решительной. Она хотела помочь. Она хотела быть полезной. Она хотела доказать себе, что её жизнь имеет смысл не только тогда, когда она притворяется кем-то другим. --- Сегодня она снова стояла перед зеркалом. Как тогда, пятьсот лет назад. Но теперь в отражении она видела не богиню. Она видела женщину в платье цвета морской волны, с морщинками вокруг глаз и седыми прядями в волосах. Она видела Фурину. Настоящую. Живую. Я справилась. Я выжила. Я всё ещё здесь. После пятисот лет лжи. После суда. После всего. Я всё ещё стою. И я больше не боюсь. Она провела пальцами по стеклу. Оно было холодным. Настоящим. Как и она. — Ты справилась, — прошептала она своему отражению. — Ты выжила. Отражение улыбнулось ей в ответ. Это я. Это моё лицо. Мои морщины. Моя седина. Моя жизнь. И я никому её не отдам. --- Фурина покинула свою ложу после того, как оркестр заиграл очередной вальс. Ей нужно было немного побыть одной, вдали от шума, от взглядов, от Навии, которая не отходила от неё ни на шаг. Она сказала, что хочет освежиться, и выскользнула в коридор. Здесь было тихо. Только далёкая музыка доносилась из зала, приглушённая бархатными портьерами. Я устала. Я так устала от этого вечера. От этих людей. От этого страха. Я хочу, чтобы всё закончилось. Я хочу домой. Я хочу просто сидеть у камина и не думать ни о чём. Не бояться. Не ждать. Она прошла мимо гвардейца, который стоял у лестницы, и свернула в боковой проход, ведущий к малой гостиной. Она знала этот театр как свои пять пальцев — она провела здесь больше времени, чем где бы то ни было. Каждый коридор, каждый закуток, каждая скрипучая половица были ей знакомы. Она шла и думала о том, что всё почти закончилось. Бал скоро завершится. Лорана поймают. Ризли... О Ризли я не буду думать. Слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов. Слишком много страха. Слишком много всего. Но он был в моей ложе сегодня. Он держал меня за руку. Он смотрел на меня так, как никогда раньше. Как будто прощался. Она уже подходила к двери гостиной, когда услышала шаги за спиной. Они были тихими, почти неслышными, но она узнала их. Она слышала их раньше. В ту ночь, когда Ламбер исчез. В ту ночь, когда в её ложе пахло сигарами из Ли Юэ. Нет. Только не сейчас. Только не здесь. Я только начала жить. Я только перестала бояться. Я не хочу умирать. Не сейчас. Она обернулась. В коридоре было темно. Только одинокая лампа на стене отбрасывала дрожащий круг света. И в этом круге, в нескольких шагах от неё, стоял человек. Фурина не видела его лица — оно было скрыто тенью. Только фигуру — высокую, широкоплечую. И стилет. Тонкий, длинный, смертоносный. Клинок блеснул в свете лампы, поймав отблеск и отразив его прямо в её глаза. Вот и всё. После пятисот лет жизни. После пятисот лет страха. После того, как я наконец стала собой. Вот и всё. Я знала, что этот день настанет. Я всегда знала. Я прожила пятьсот лет, ожидая конца. И вот он. Она не закричала. Крик застрял где-то глубоко в горле, так и не вырвавшись наружу. Вместо этого она закрыла глаза — и перед ней пронеслись все пятьсот лет. Лица, которые она любила. Маски, которые она носила. Страх, который она преодолела. И свобода, которую она обрела. Я прожила эту жизнь. Я была богиней. Я была человеком. Я была собой. И этого достаточно. Этого хватит. Человек сделал шаг вперёд. Она не увидела этого — только услышала. Последний звук. Последний шаг. А потом — ничего.