Ты меня не поймаешь

«Les souvenirs sont des éclats de verre. Ils coupent, mais ils reflètent aussi la lumière.»

Навия не могла пошевелиться. Её ноги будто приросли к полу, а руки, которые только что сжимали ледяные пальцы Фурины, безвольно повисли вдоль тела. В гостиной воцарилась та особенная, глубокая тишина, которая наступает лишь после того, как замолкает сердце. Где-то далеко, в Золотом зале, всё ещё играл оркестр. Гости танцевали. Они не знали. Для них бал продолжался — музыка, шампанское, кружение платьев. А здесь, в нескольких минутах ходьбы, лежала мёртвая девушка, и её кровь всё ещё капала с рукояти стилета на ковёр. Вставай. Иди. Делай что-нибудь. Но Навия не могла. Её тело отказывалось подчиняться. Она смотрела на лицо Фурины — спокойное, умиротворённое, со следами улыбки на губах, — и перед глазами у неё вставали другие лица. Другие смерти. Другие потери. Они накатывали волнами, одна за другой, как вода во время наводнения Первородного моря. И она тонула в них. Она всегда тонула. Просто научилась не показывать этого. Почему всегда те, кого я люблю? Почему не я? Эта мысль была старой, как мир. Она приходила к ней после каждой потери — после отца, после Мелуса и Сильвера, а теперь — после Фурины. И каждый раз Навия отвечала на неё одинаково: «Потому что я должна жить. Потому что они хотели бы, чтобы я жила». Но сейчас этот ответ не приносил утешения. Сейчас он звучал как издевательство. Фурина была так близка к свободе. Она только начала жить по-настоящему. Она только перестала бояться. А теперь... теперь её нет. И я ничего не смогла сделать. Она опустилась на колени рядом с телом подруги и закрыла глаза. И прошлое нахлынуло на неё, как волна. --- Ей было семнадцать, когда она потеряла отца. Навия помнила всё до мельчайших подробностей, хотя с тех пор прошло много лет. Помнила запах пыли в зале суда — сухой, горький, от которого першило в горле. Помнила свет, падавший из высоких окон, — резкий, безжалостный, не оставляющий теней. Помнила лица людей, заполнивших галерею, — любопытные, испуганные, осуждающие. Они пришли посмотреть на казнь. Нет, не на казнь — на дуэль. Но для неё это было одно и то же. Отец стоял в центре зала. Прямой, гордый, с высоко поднятой головой. Каллас — глава «Спайн из Розы», человек, который помогал людям, когда закон бессилен. Но теперь закон обвинил его самого. Убийство друга. Он отказался от обычного суда и выбрал судебную дуэль. Он сказал, что так будет быстрее. Что так будет справедливее. Но это была не справедливость. Это было самоубийство. И ты знал это. Знал и всё равно выбрал этот путь. Навия умоляла его не делать этого. Она стояла перед ним на коленях — его дочь, его наследница, — и плакала, и кричала, и трясла его за плечи. А он просто улыбнулся и погладил её по голове. «Не плачь, Навия. Всё будет хорошо». Ты лгал, папа. Ты знал, что умрёшь. Ты просто не хотел, чтобы я боялась. Ты всегда хотел защитить меня. Даже от правды. Ничего не было хорошо. Его противницей стала Клоринда. Лучшая дуэлянтка Фонтейна. Девушка, которая не проигрывала никогда. Навия смотрела на неё и ненавидела её каждой клеткой своего тела. Ненавидела её спокойное лицо, её прямую спину, её руку, которая даже не дрожала, когда она поднимала шпагу. Она была машиной для убийства. И она собиралась убить её отца. Ты могла отказаться. Ты могла сказать «нет». Ты могла хотя бы ранить его, а не убивать. Но ты просто делала свою работу. Как всегда. Поединок длился меньше десяти минут. Каллас сражался до последнего — он был хорош, очень хорош, — но Клоринда была лучше. Она двигалась, как танцор. Как хищник. Её клинок находил бреши в его защите с той же точностью, с какой она находила слабые места в любом аргументе. Навия видела, как он устаёт. Видела, как его движения становятся медленнее, тяжелее. Видела, как на его рубашке расползаются кровавые пятна — одно, второе, третье. Я хотела закричать. Хотела броситься между вами. Но я не могла. Я просто стояла и смотрела, как ты умираешь. Он не попросил пощады. Ни разу. Даже когда опустился на одно колено, даже когда шпага выпала из его пальцев, он не опустил головы. Он смотрел на Клоринду — прямо, спокойно, с тем же выражением, с каким смотрел на Навию, когда учил её фехтовать в саду их поместья. «Никогда не сдавайся. Никогда не показывай страх». Его последние слова были обращены к ней: «Позаботься о моей дочери». И Клоринда позаботилась. Не сразу. Не тогда. На это ушли годы. Но она позаботилась. Ты выполнила обещание. Ты стала моим другом. Моим партнёром. Моей опорой. Но я никогда не говорила тебе, что простила. Я думала, ты знаешь. Я надеялась, ты знаешь. Я должна была сказать. Должна была. --- Мелус и Сильвер были с ней с самого начала. Два телохранителя, которых отец нанял за год до смерти, — тогда она ещё злилась, что он приставил к ней «нянек». Мелус был высоким и молчаливым. Он говорил редко, но каждое его слово было весомым. Сильвер — пониже, с вечной усмешкой на губах и шутками, которые никогда не надоедали. Они были полной противоположностью друг друга и при этом лучшей командой, которую Навия когда-либо видела. Они были моей семьёй. После отца — единственной семьёй. Они знали меня лучше, чем кто-либо. Они видели мои слёзы. Мои страхи. Мою слабость. И они никогда не осуждали меня. Они погибли в наводнение Первородного моря. В тот день, когда вода поднялась из глубин и хлынула на улицы Фонтейна, сметая всё на своём пути. Дома. Мосты. Людей. Навия помнила, как они бежали. Помнила крики за спиной. Помнила, как вода догоняла их — чёрная, холодная, пахнущая солью и смертью. Помнила, как Сильвер схватил её за руку и толкнул вперёд — наверх, на лестницу, к спасению. «Беги, Навия! Беги, не оглядывайся!» Она оглянулась. Она всегда оглядывалась. Они стояли у подножия лестницы, заслоняя собой проход, и вода поднималась вокруг них. Мелус держал обломок балки, которым пытался перекрыть дверь. Сильвер что-то кричал — она не слышала слов, только его голос, который становился всё тише и тише. А потом вода накрыла их обоих, и они исчезли. Просто исчезли, как будто их никогда не было. Вы спасли меня. Вы отдали свои жизни, чтобы я жила. И что я сделала с этой жизнью? Я стала хорошим лидером? Я помогла людям? Я была достойна вашей жертвы? Я спрашиваю себя об этом каждый день. И каждый день не нахожу ответа. Навия стояла на лестнице, дрожа от холода и ужаса, и смотрела на воду, которая забрала их. Она не плакала тогда. Слёзы пришли позже, ночью, когда она осталась одна в пустом доме, где каждый угол напоминал о них. А сейчас, годы спустя, стоя на коленях перед телом Фурины, она плакала за всех сразу. За отца. За Мелуса и Сильвера. За Фурину. Я устала терять. Я так устала. --- Отец. Мелус. Сильвер. А теперь — Фурина. Навия смотрела на неё, и осколки прошлого, которые она годами склеивала, снова рассыпались. Каждая потеря была ударом. Каждая смерть забирала часть её души. Но она не сломалась тогда. Она взяла на себя руководство «Спайн из Розы», продолжила дело отца, научилась скрывать боль за улыбкой. Она стала сильнее. Стала жёстче. Стала той, кого враги боялись, а друзья уважали. Я построила себя заново. Из осколков. Из боли. Из воспоминаний. Я стала той, кем мой отец мог бы гордиться. Но сейчас, глядя на Фурину, я чувствую, как все эти склеенные осколки снова трещат по швам. Я не сломаюсь. Я никогда не сломаюсь. Потому что они отдали свои жизни, чтобы я жила. И я буду жить. Ради них. Эта мысль, которая всегда приносила утешение, сейчас звучала как клятва. Не утешение — приказ. Не просьба — требование. Она подняла голову и посмотрела на Фурину в последний раз. На её спокойное лицо. На её улыбку. На кровь, которая всё ещё капала с рукояти стилета. Ты тоже отдала свою жизнь. Не за меня — за правду. Ты знала, что Ризли опасен, и всё равно пошла на бал. Ты знала, что можешь умереть, и всё равно вышла на сцену. Ты была смелее всех нас. Смелее меня. Ты пела так, будто завтра не наступит. И оно не наступило. Но я не позволю твоей смерти быть напрасной. Я клянусь тебе. Я клянусь отцу. Я клянусь Мелусу и Сильверу. Я найду его. И он заплатит. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но она уже не чувствовала их. Что-то внутри неё — то самое, что сломалось после смерти отца, а потом склеилось заново, — снова начало твердеть. Не в прежнюю форму. В новую. Более прочную. Более острую. Как клинок, который закаляли в огне слишком много раз и который теперь не сломать ничем. --- Клоринда тронула её за плечо. Навия не слышала, как она подошла. Лицо дуэлянтки было каменным, но глаза — глаза были живыми. В них горел тот самый огонь, который Навия видела на дуэли с отцом. Огонь, который не гаснет, даже когда всё потеряно. — Нужно идти, — сказала она. — Он уходит. Если мы не поймаем его сейчас, он исчезнет навсегда. Навия поднялась. Ноги дрожали, но она заставила их стоять. Вытерла слёзы — медленно, тщательно, как вытирают кровь с клинка перед боем. Посмотрела на Фурину в последний раз. Я буду жить ради них. Ради отца. Ради Мелуса и Сильвера. Ради тебя. Я не сломаюсь. Я никогда не сломаюсь. Потому что вы отдали свои жизни, чтобы я жила. И я буду жить. И я найду того, кто это сделал. — Идём, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Найдём его. Клоринда кивнула. Они вышли из гостиной вместе — две девушки, пережившие слишком много потерь, но не сломленные ими. В коридоре было темно и тихо. Где-то впереди, в лабиринте служебных переходов, скрывался человек, который убил Фурину. Человек, который когда-то был их другом. Который помогал им расследовать убийства, которые сам же и совершал. Который носил маску так долго, что она приросла к его лицу. Но теперь маска упала.