Ты меня не поймаешь

«Les miroirs ne mentent que lorsqu'on refuse de se regarder en face.»

В реквизиторской было темно. Только лунный свет, просачивавшийся сквозь щели в портьерах, отражался в десятках зеркал, создавая бесконечные коридоры призраков. Высокие, в человеческий рост, зеркала стояли вдоль стен, прислонённые друг к другу, некоторые затянуты пыльными чехлами, другие обнажены и безжалостны. Они повторяли каждое движение, множили каждый силуэт, превращая комнату в лабиринт, где невозможно было отличить реальность от иллюзии. Пахло старым деревом, пылью и скипидаром. Ризли стоял в центре этого лабиринта. Без сюртука — только рубашка, на которой темнели пятна крови. Не его — Фурины. Он не переодевался после того, что сделал. Не успел. Не захотел. Его лицо было бледным, осунувшимся, но спокойным — тем особым спокойствием, которое приходит, когда все решения уже приняты. В правой руке он держал револьвер. Личный, с гравировкой на рукояти — «R. Wriothesley». Он смотрел на оружие так, как смотрят на старого друга, который должен оказать последнюю услугу. Дверь распахнулась. На пороге стояли Невиллет и Клоринда. За их спинами, в коридоре, слышались шаги Навии и жандармов, но здесь, в комнате зеркал, время словно замерло. Увидев револьвер, направленный на Ризли его собственной рукой, Невиллет похолодел. Страх — липкий, животный, — сдавил горло. «Нет. Только не это. Я не могу потерять его. Не сейчас. Не так». — Ризли, — выдохнул он. Его голос сорвался, заметался между стёклами, отразился от десятков поверхностей и вернулся к нему искажённым, полным отчаяния. — Опусти оружие. Пожалуйста. Ризли поднял глаза. Зеркала отразили его взгляд — десятки пар серых глаз, устремлённых на Невиллета с одинаковым выражением усталой нежности. В этом взгляде была любовь — та самая, которую он не мог скрыть даже сейчас, на краю гибели. И от этого Невиллету становилось ещё больнее. — Ты пришёл, — сказал Ризли. — Я знал, что придёшь. Ты всегда приходишь. — Я не позволю тебе сделать это. — Невиллет шагнул вперёд, но Ризли покачал головой и чуть крепче сжал револьвер. Этого оказалось достаточно, чтобы Судья остановился. — Ты не понимаешь, — произнёс Ризли. — Это не жест отчаяния. Это выбор. Последний выбор, который у меня остался. Я могу уйти сам — или позволить правосудию забрать меня. Второе займёт больше времени, но результат будет тем же. Я убил Фурину. Я убил всех остальных. Я не выйду из этой комнаты свободным человеком. «Он говорит так спокойно. Так обречённо. Как будто уже всё решил. Но я не могу. Я не могу позволить ему уйти. Даже после всего. Даже после Фурины. Я люблю его. Я ненавижу себя за это — и всё равно люблю». Невиллет смотрел на кровь Фурины на его рубашке, на револьвер в его руке, на его лицо — такое знакомое, такое любимое, — и чувствовал, как внутри него рушится последняя стена. Та, которую он пытался возвести между собой и правдой. Правда была в том, что человек, стоящий перед ним, был убийцей. Но правда была и в том, что он был его жизнью. — Я не могу тебя ненавидеть, — прошептал он. — Я пытался. Я хотел. Но не могу. Ты — часть меня. Ты — всё, что у меня есть. Если ты умрёшь... — Ты будешь жить дальше, — перебил его Ризли, но голос его дрогнул. — Ты сильный. Ты справишься. — Я не хочу справляться! — выкрикнул Невиллет. — Я не хочу жить в мире, где тебя нет! В комнате повисла тишина. Ризли смотрел на него, и его лицо, только что бывшее маской спокойствия, дрогнуло. Боль, которую он прятал за этой маской, вырвалась наружу — на мгновение, всего на секунду, но Невиллет увидел её. — Ты не должен меня любить, — сказал Ризли. — Я не заслуживаю этого. — Это не тебе решать, — ответил Невиллет, делая ещё один шаг. — Ты можешь решать, кого убивать. Ты можешь решать, когда сдаться. Но ты не можешь решать, кого мне любить. Это моё сердце. И я выбрал тебя. Даже сейчас. Даже после всего. Он протянул руку — не к револьверу, а к Ризли. Ладонь зависла в воздухе между ними, дрожащая, открытая. — Помнишь, что мы обещали друг другу? — спросил Невиллет. Его голос стал тише, но в нём появилась отчаянная мольба. — Когда всё закончится, мы уедем. К морю. Или в горы. Или в лес. Куда угодно. Только ты и я. Мы мечтали об этом. Ты обещал мне. Ризли смотрел на его протянутую руку. Его лицо исказилось болью — не физической, а той, что глубже любой раны. — Это была мечта, Неви, — сказал он. — Красивая мечта. Но ей не суждено сбыться. Мы оба знаем это. — Мы можем попробовать! — Невиллет шагнул ещё ближе. — Мы можем уехать прямо сейчас. Бросить всё. Оставить этот город, этот театр, это расследование. Пусть Лоран останется здесь. Пусть всё останется здесь. Мы уедем туда, где нас никто не найдёт. Где не будет ни суда, ни приговоров, ни прошлого. Только мы. Только ты и я. Ризли покачал головой. Медленно, тяжело. — Ты не сможешь так жить. Ты — Верховный Судья. Ты не бросишь свой город. Ты не бросишь людей, которые от тебя зависят. И даже если бы ты смог... — Он поднял глаза, и в них была такая пустота, что у Невиллета перехватило дыхание. — Я не смогу. Я никогда не смогу забыть то, что сделал. Я буду видеть их лица каждую ночь. Я буду слышать голос Фурины, которая прощала меня, пока я убивал её. Я не смогу жить с этим грузом. И я не позволю тебе разделить его со мной. — Но я хочу разделить! — крикнул Невиллет. Слёзы текли по его щекам, но он не замечал их. — Я хочу быть с тобой, несмотря ни на что! Я хочу помочь тебе нести этот груз! Я... — Нет. — Голос Ризли прозвучал твёрдо, но в нём была та же боль. — Я слишком долго позволял тебе верить в меня. Слишком долго позволял тебе любить того, кем я не был. Хватит. Я не хочу, чтобы ты разрушил свою жизнь ради меня. Я не стою этого. Невиллет опустил протянутую руку. Он смотрел на Ризли, и его сердце разрывалось на части. Человек, которого он любил, стоял перед ним — сломленный, в чужой крови, готовый уйти в небытие. И Невиллет не мог его спасти. Не мог достучаться. Не мог ничего сделать. Ризли медленно опустил револьвер. Дуло больше не было направлено на него — теперь он просто держал оружие в руке, бессильно, словно оно вдруг стало слишком тяжёлым. Он не бросил его. Не отдал. Просто перестал целиться. А потом поднял глаза на Невиллета — и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами. Клоринда стояла у двери, не вмешиваясь. Она видела, как эти двое смотрят друг на друга, и понимала: то, что происходит между ними, — за пределами её понимания. Это была не просто любовь. Это была связь, которую не разорвать ни кровью, ни правдой, ни смертью. Она сделала шаг вперёд. Её голос, обычно холодный, сейчас звучал иначе — в нём слышалась трещина. — Ты пятнадцать лет был моим другом, — сказала она. — Ты учил меня, что даже в самой тёмной душе есть свет. Ты сам в это верил? Ризли перевёл взгляд на неё. — Я верил, — ответил он. — Пока не понял, что мой собственный свет погас задолго до того, как я встретил тебя. — Он помолчал. — Я не прошу тебя понять. Я не прошу тебя простить. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты была лучшим бойцом, которого я видел. И лучшим другом. Мне жаль, что я тебя подвёл. --- Навия вошла в комнату следом. Её глаза были красными от слёз, но она держалась прямо — так, как держатся люди, которые прошли через слишком многое, чтобы позволить себе сломаться сейчас. Она остановилась рядом с Клориндой, и теперь они втроём — Судья, дуэлянтка и наследница «Спайн из Розы» — стояли напротив человека, который когда-то был их союзником. Их другом. Их опорой. «Как мы дошли до этого? — мелькнуло в голове у Навии. — Ты держал меня за руку, когда я плакала после допроса Дюпона. Ты говорил, что справедливость восторжествует. А теперь... теперь ты стоишь там с револьвером в руке и кровью Фурины на рубашке». — Зачем? — спросил Невиллет. Его голос дрожал, но он заставлял себя говорить. Он должен был знать. Должен был понять. — Зачем ты всё это сделал? Попечители — я могу понять. Они убивали детей. Они заслуживали наказания. Но Фурина? Она не сделала тебе ничего плохого. Она тебе доверяла. Она простила тебя перед смертью. Имя Фурины повисло в воздухе, как удар колокола. Навия вздрогнула, и Клоринда чуть сжала её локоть — жест, который со стороны мог показаться случайным, но Навия знала: это поддержка. Единственная, которую Клоринда могла предложить сейчас. Ризли закрыл глаза. Зеркала отразили его лицо — бледное, измученное, лишённое всех масок. Он стоял перед ними обнажённый, лишённый той брони, которую носил годами. И в этой наготе было что-то почти непристойное — как будто они видели его душу, и это зрелище было страшнее любого преступления. — Фурина узнала правду, — сказал он наконец. Его голос звучал глухо, как из-под земли. — Она нашла блокнот Ламбера. Она связала меня с приютом. Она была умна — умнее, чем я думал. Умнее, чем кто-либо из вас. Если бы она заговорила, всё рухнуло бы. Я не мог этого допустить. Не тогда. Не когда я был так близок к финалу. «Он говорит о ней так спокойно, — подумала Навия, и её пальцы сжались в кулаки. — Как о препятствии. Как о проблеме, которую нужно было решить. А она была живой. Она была моей подругой. Она пела сегодня так, что весь зал плакал. И теперь она мертва». — К какому финалу? — резко спросила она, и её голос зазвенел от сдерживаемого гнева. — К смерти Невиллета? К собственной гибели? Что должно было стать концом? Расскажи нам, Ризли. Мы заслужили знать. Я заслужила. Клоринда не произнесла ни слова, но её молчание было красноречивее любых вопросов. Она смотрела на человека, которого знала пятнадцать лет, с которым делила опасности и победы, которому доверяла свою жизнь, — и не узнавала его. «Где ты был, когда мы сражались плечом к плечу? Где был тот Ризли, который учил меня, что честь — превыше всего? Был ли он вообще? Или это тоже была маска?» — Справедливость, — ответил Ризли. Он открыл глаза, и в них плескалась такая боль, что Навия на мгновение отвела взгляд. — Справедливость для детей, которых продавали, как скот. Для Пьера, моего друга, который погиб в лаборатории. Для всех, кто не выжил. Я поклялся, что они заплатят. И они заплатили. Все до единого. Дюбуа, Лефевр, Моро, Дюваль, Бертран, Леклерк — каждый из них ответил за то, что сделал. Лекок, Барнье, Люсьен — они были нитями, которые связывали меня с прошлым, которые могли выдать меня. Я убирал их одну за другой, чтобы никто не догадался. А Неви... Невиллет... Он посмотрел на Судью, и в его взгляде была мука — та самая, которую он прятал за холодной решимостью. Невиллет стоял, не шевелясь, и чувствовал, как каждое слово Ризли падает в его душу, как камень в воду. Круги расходились всё шире, и он тонул в них. — Невиллет должен был стать последней жертвой, — продолжил Ризли. — Верховный Судья, символ системы, которая покрывала попечителей. Его смерть должна была завершить всё. Я планировал это месяцами. Лоран должен был убить его — где угодно, когда угодно, — а я остался бы в стороне. Непричастный. Герой. Никто бы не заподозрил. — Но ты не смог, — прошептал Невиллет. Его голос был едва слышен, но в тишине реквизиторской он прозвучал ясно, как исповедь. Ризли перевёл взгляд на него. Лицо его исказилось — не гневом, не болью, а чем-то более сложным. Нежностью, смешанной с отчаянием. — Я полюбил тебя. — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем в любых слезах. — Я полюбил тебя, и весь мой план рассыпался, как карточный домик. Всё, что я строил годами, — всё пошло прахом, потому что я не смог. Не смог позволить тебе умереть. Я пытался отменить покушение. Я сказал Лорану, что выстрела не будет. Что я не позволю убить тебя. Но он не послушал. Он одержим местью так же, как я был когда-то. Он думает, что, убив тебя, завершит моё дело. Я не смог его остановить. — Лоран, — произнесла Клоринда, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Где он сейчас? — Не знаю. — Ризли покачал головой. — Он должен был уйти после выстрела. Я надеялся, что он ушёл. Но теперь... теперь я не уверен ни в чём. Навия смотрела на Ризли, и в её груди боролись два чувства: ненависть — жгучая, всепоглощающая ненависть к человеку, который убил Фурину, — и странное, почти противоестественное сочувствие. «Он страдает. Он действительно страдает. Но это не вернёт её. Это не вернёт никого из них. Он заслуживает наказания. Он заслуживает...» Невиллет сделал ещё один шаг. Теперь он стоял совсем близко — достаточно, чтобы видеть каждую морщинку вокруг глаз Ризли, каждую каплю крови Фурины на его рубашке. Его сердце разрывалось между любовью и долгом, между желанием обнять этого человека и необходимостью судить его. — Почему ты не сказал мне? — спросил он, и в этом вопросе было больше боли, чем во всех обвинениях, вместе взятых. — Почему ты не пришёл ко мне? Я бы выслушал. Я бы попытался понять. Я бы... я бы помог тебе. — Потому что ты бы меня остановил, — ответил Ризли. — Или присоединился. Я не хотел ни того, ни другого. Ты слишком хорош для этого мира, Невиллет. Ты веришь в закон, в справедливость, в то, что правда всегда побеждает. Я не мог позволить тебе стать частью моей тьмы. Я не мог позволить тебе запятнать себя. «Он защищал меня, — подумал Невиллет, и от этой мысли ему стало ещё больнее. — Даже убивая, даже разрушая всё вокруг, он пытался защитить меня. Как это возможно? Как можно любить и губить одновременно?» Клоринда смотрела на них — на Судью, который любил убийцу, и на убийцу, который любил Судью, — и чувствовала, как её собственная решимость колеблется. Пятнадцать лет дружбы невозможно стереть одним признанием. Но Фурина была мертва. И это не могло остаться без ответа. Ризли медленно опустил револьвер. Медленно, устало. Положил его на пол и подтолкнул к Невиллету. Оружие проскользило по паркету и остановилось у ног Судьи. — Вот, — сказал он. — Я сдаюсь. Делай то, что должен. Но Клоринда не позволила Невиллету поднять оружие. Она шагнула вперёд, заслоняя его собой. — Нет, — сказала она. — Ты не сдашься так просто. Ты убил Фурину. Ты убил её, Ризли. Ты ударил её стилетом в спину, как трус. Я не позволю тебе уйти в камеру с гордо поднятой головой. Ты ответишь за это. Здесь и сейчас. Ризли посмотрел на неё. Что-то в его глазах изменилось — усталость уступила место холодной, расчётливой оценке. — Ты хочешь дуэли, — сказал он. Это был не вопрос. — Я хочу, чтобы ты заплатил. — Клоринда сбросила револьвер на пол и вытащила из ножен шпагу. Клинок блеснул в лунном свете, и зеркала отразили его сотнями тонких лезвий. — Ты ранен. Я даю тебе шанс. Защищайся. Ризли медленно наклонился и вытащил из-за голенища сапога тонкий стилет — не тот, которым он ударил Фурину, но такой же острый, такой же смертоносный. Он выпрямился, и зеркала отразили его — высокого, бледного, с оружием в правой руке. — Ты уверена? — спросил он. — Я не хочу причинять тебе боль. — Ты уже причинил, — ответила Клоринда. — Теперь моя очередь. Она атаковала первой. Её шпага рассекла воздух с тонким свистом, целясь в грудь Ризли. Но он уклонился — легко, почти небрежно, несмотря на раненое плечо. Его стилет, зажатый в правой руке, взметнулся в ответ, и Клоринде пришлось отступить. Они закружились по комнате. Зеркала отражали их движения, создавая иллюзию, будто сражаются не двое, а целая армия. Ризли был ранен, его левая рука висела плетью, но он двигался с отчаянной яростью, которая не уступала мастерству. Он теснил Клоринду — шаг за шагом, выпад за выпадом. Стилет в его правой руке был быстрее, чем она ожидала. Невиллет стоял у двери, не в силах пошевелиться. Каждый звон стали отдавался у него в висках, каждое движение — в сердце. «Остановитесь. Пожалуйста, остановитесь. Вы оба мне дороги. Вы оба — часть меня. Я не могу потерять ни одного из вас». Он видел, как Клоринда наступает, и в её глазах горел тот самый холодный огонь, который он видел лишь однажды — на дуэли с Калласом. Тогда она убила его. И сейчас она собиралась убить снова. Невиллет дёрнулся вперёд, но чья-то рука легла на его плечо. Навия. Она смотрела на дуэль, не отрываясь, и её пальцы сжимали его плечо с такой силой, что он чувствовал каждый ноготь. «Не вмешивайся, — говорил этот жест. — Ты только сделаешь хуже. Ты не сможешь их остановить». И он знал, что она права. Но знал и то, что стоять и смотреть, как два человека, которых он любил, пытаются убить друг друга, — это самая страшная пытка, которую он когда-либо испытывал. Ризли отбил очередной выпад и чуть отступил, переводя дыхание. Его грудь тяжело вздымалась, рубашка прилипла к телу, пропитанная потом и кровью. Но глаза оставались ясными, цепкими — он читал каждое движение Клоринды, предугадывал каждый удар. «Он всё ещё силён, — подумал Невиллет. — Даже раненый, даже сломленный, он всё ещё воин. Но Клоринда... она лучшая. Она всегда была лучшей. И она в ярости. А ярость — это оружие, которое может обратиться против своего владельца». — Ты хороша, — сказал Ризли, уклоняясь от очередного выпада. Его голос звучал спокойно, почти буднично, и это спокойствие бесило Клоринду больше, чем любые оскорбления. — Всегда была хороша. Но ты злишься. Злость заставляет ошибаться. — Не учи меня, — прорычала Клоринда, отражая его удар. Её шпага мелькала всё быстрее, превращаясь в серебряную дугу, рассекающую воздух. Она наступала, и Ризли отступал — но не в панике, а с расчётом, выжидая момент, когда её ярость захлестнёт её настолько, что она откроется. Невиллет видел это. Видел, как Клоринда, ослеплённая гневом, перестаёт контролировать себя. «Она сейчас совершит ошибку. И он этим воспользуется. Я должен... я должен что-то сделать». Он снова рванулся вперёд, но Навия удержала его, сильнее сжав плечо. — Не смей, — прошептала она. — Если ты встанешь между ними, ты погибнешь. И тогда всё будет напрасно. — Но они убьют друг друга! — Это их выбор. — Голос Навии дрожал, но она заставляла себя говорить. — Клоринда имеет право на месть. А Ризли... Ризли сам выбрал этот путь. Невиллет закрыл глаза. Он знал, что она права. Но от этого было не легче. От этого было только больнее. «Я люблю его. Даже сейчас. Даже после всего. И я не могу смотреть, как он умирает. Но я не могу и остановить это. Я — Верховный Судья, но сейчас я бессильнее, чем кто-либо в этой комнате. Я могу только стоять и смотреть. И надеяться, что чудо спасёт их обоих». Звон стали вернул его к реальности. Клоринда сделала выпад, целясь в грудь Ризли, но тот снова уклонился, и её клинок рассёк воздух в миллиметре от его рубашки. Он отступил на шаг, и его спина упёрлась в одно из зеркал. Десятки отражений Ризли — измученных, окровавленных, но всё ещё стоящих — смотрели на Клоринду с одинаковым выражением: не страха, а печальной решимости. «Он готов умереть, — понял Невиллет, и его сердце пропустило удар. — Он сдался. Он больше не пытается выжить. Он просто хочет, чтобы это закончилось». — Я не хочу причинять тебе боль, — сказал Ризли, глядя на Клоринду. — Но я не позволю тебе убить меня, пока я не скажу всё, что должен. Пока Невиллет не узнает всю правду. — Ты уже сказал достаточно, — ответила Клоринда, замахиваясь для нового удара. — Теперь моя очередь говорить. И мой язык — сталь. --- Она допустила ошибку. Ризли поймал её шпагу своим стилетом и на мгновение зафиксировал клинки. В это мгновение Клоринда увидела своё отражение в зеркале за его спиной — разъярённое, искажённое, — и вдруг перед её глазами встала другая дуэль. Много лет назад. Тот же зал суда. Тот же запах пыли. Тот же свет из высоких окон. И человек, который стоял перед ней с такой же отчаянной яростью в глазах. Каллас. Отец Навии. «Позаботься о моей дочери». Эти слова ударили её, как пощёчина. Она поняла, что Ризли прав. Злость заставляет ошибаться. И она ошибалась — слишком долго, слишком сильно. Она позволила эмоциям взять верх, и это едва не стоило ей победы. Невиллет увидел, как Клоринда замерла. Всего на долю секунды — но этого хватило, чтобы он понял: она увидела что-то, чего не видел никто другой. Её лицо, только что искажённое гневом, дрогнуло. И он узнал это выражение. Так она смотрела на него однажды, много лет назад, после той самой дуэли, когда они с Навией ещё не говорили друг с другом. «Она вспомнила Калласа, — догадался Невиллет. — Она вспомнила, что значит убивать не по долгу, а из мести. И это меняет всё». Клоринда выдохнула и изменила тактику. Она перестала атаковать. Вместо этого она начала кружить вокруг Ризли, изучая его движения, выжидая. Он был ранен. Его левая рука не работала. Стилет он держал в правой — значит, его защита слева была слабее. Каждое движение отзывалось болью — она видела это по его лицу. Его силы были на исходе. «Она читает его, — подумал Невиллет, и его пальцы, сжимавшие плечо Навии в ответ, побелели. — Она видит каждую его слабость. Каждую трещину в его броне. И она безжалостна. Как всегда». Он хотел закричать, хотел броситься между ними, но что-то удерживало его. Может быть, понимание, что это — их танец. Их прощание. И он не имеет права вмешиваться. Она сделала ложный выпад влево. Ризли повёлся — его стилет, следуя за движением, ушёл туда же, оставив открытой правую сторону. И тогда Клоринда ударила — быстро, точно, безжалостно. Её шпага вошла в его правое предплечье, туда, где мышцы контролировали кисть. Невиллет увидел, как клинок погружается в плоть. Увидел, как кровь — яркая, алая, живая — брызнула на зеркала, на пол, на рубашку Ризли, смешиваясь с засохшей кровью Фурины. Увидел, как стилет выпал из его пальцев и зазвенел по паркету. «Нет. Нет. Нет». Его ноги подкосились, и если бы не рука Навии, он бы рухнул на колени прямо там, у двери. Но он устоял. Заставил себя стоять. Ризли опустился на одно колено. Кровь текла из новой раны, смешиваясь с засохшей кровью Фурины на его рубашке. Он поднял глаза на Клоринду — в них не было ни страха, ни ненависти. Только усталое уважение. И боль. Не физическая — та, что глубже. Та, что он носил в себе годами. «Он не сопротивляется, — понял Невиллет, и его сердце сжалось до размера горошины. — Он мог бы ещё бороться. Мог бы попытаться встать. Но он не хочет. Он ждёт, когда это закончится. Он ждёт смерти». И от этой мысли ему стало невыносимо страшно. — Хороший удар, — прошептал Ризли. Клоринда занесла шпагу для последнего удара. Её лицо было безжалостным, как у статуи. Она смотрела на Ризли сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме холодного правосудия. Лунный свет, отражённый в зеркалах, превращал её клинок в полосу чистого серебра, занесённую над поверженным врагом. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как потрескивают свечи в коридоре и как где-то далеко, в Золотом зале, всё ещё играет музыка. Бал продолжался. Мир продолжал вращаться. А здесь, в реквизиторской, решалась судьба человека, который когда-то был героем. — За Фурину, — сказала Клоринда. — Нет! Невиллет бросился вперёд. Его мантия взметнулась, заслоняя Ризли, и Клоринда едва успела отвести клинок, чтобы не пронзить его самого. Он встал между ними — не как Судья, не как представитель закона, а как человек, который не мог позволить этому случиться. Его грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, а в глазах стояли слёзы, которые он больше не пытался скрывать. — Не убивай его! — крикнул он, и его голос, обычно спокойный и властный, сейчас сорвался на крик, полный отчаяния. — Клоринда, остановись! — Отойди. — Её голос был ледяным, но в нём, где-то глубоко, слышалась трещина. — Он убил её. Он убил Фурину. Он убил их всех. Ты знаешь это. Ты слышал его признание. Он заслужил смерть. — Возможно. — Невиллет стоял, раскинув руки, закрывая собой Ризли. Его ладони дрожали, но он не опускал их. — Возможно, заслужил. Я не стану спорить с этим. Но не так. Не сейчас. Не здесь. Он посмотрел ей прямо в глаза. И Клоринда увидела в них то, что не ожидала увидеть. Не просто решимость Судьи, требующего соблюдения закона. Не просто отчаяние человека, потерявшего друга. Она увидела любовь. Ту самую, которая не исчезает, даже когда любимый оказывается чудовищем. Ту самую, которая заставляет закрывать собой того, кто этого не достоин. — Ты любишь его, — произнесла она. Это был не вопрос. Это было открытие. — Ты всё ещё любишь его. После всего, что он сделал. После Фурины. После всех смертей. Ты всё ещё любишь его. — Да, — ответил Невиллет. Его голос дрожал, но он не отводил взгляда. — Я люблю его. Я ненавижу то, что он сделал. Я ненавижу его за Фурину. За попечителей. За каждую ложь, которую он мне сказал. Но я люблю его. И я не позволю тебе убить его. — Почему? — Голос Клоринды стал тише, но в нём звенела боль. — Почему ты защищаешь его? Он убийца. Он предатель. Он лгал нам всем. Он лгал тебе. — Потому что он должен предстать перед судом, — сказал Невиллет. — Перед настоящим судом. Он должен ответить за всё, что сделал. Перед законом. Перед городом. Перед теми, кто выжил. Я не позволю тебе отнять у них это право. И я не позволю тебе стать убийцей. Клоринда вздрогнула, как от пощёчины. — Я не убийца, — прошептала она. — Если ты убьёшь его сейчас, станешь ею. — Невиллет шагнул вперёд, не опуская рук. — Ты будешь такой же, как он. Тот, кто убивает из мести, а не по закону. Тот, кто берёт правосудие в свои руки. Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, как ты злишься. Я тоже злюсь. Я в ярости. Но если ты сделаешь это, ты потеряешь себя. Ты станешь тем, кого я не смогу спасти. Он помолчал, переводя дыхание, и когда заговорил снова, его голос был тихим, но в нём звучала такая мука, что Клоринда замерла. — Я уже потерял его. Я потерял Ризли в тот момент, когда он признался. Я потерял Фурину. Я потерял веру в справедливость. Я потерял всё, во что верил. Я не могу потерять ещё и тебя. Пожалуйста, Клоринда. Пожалуйста, не делай этого. В комнате повисла тишина. Зеркала отражали их — Невиллета с раскинутыми руками, Клоринду с занесённой шпагой, Ризли на коленях за спиной Судьи. И каждый из них ждал. Ждал, что решит женщина с клинком. Навия стояла у двери, не шевелясь. Она видела, как шпага Клоринды дрожит в воздухе, и понимала: эта дрожь — не от усталости. Эта дрожь — от внутренней борьбы. «Она не хочет убивать его. Она хочет, чтобы кто-то остановил её. И Невиллет это сделал. Он дал ей причину не убивать». Она смотрела на подругу и видела не безжалостную дуэлянтку, а девушку, которая пятнадцать лет верила в друга и теперь потеряла его. Клоринда смотрела на Невиллета. На его лицо, залитое слезами. На его руки, которые всё ещё дрожали. На его глаза, в которых боролись любовь и отчаяние. И она поняла: он не просто защищает подсудимого. Он защищает человека, которого любит. Он защищает свою последнюю надежду. И если она убьёт Ризли сейчас, она убьёт и часть Невиллета. Ту часть, которая ещё способна любить. Ризли, всё ещё стоявший на коленях, поднял голову. — Он прав, — сказал он тихо. Его голос был слабым, но в нём не было ни страха, ни мольбы. Только усталость. — Я не стою того, чтобы ты пачкала руки. — Он взял свой стилет, лежавший на полу, и отбросил его в сторону. Клинок зазвенел по паркету и замер у ног Навии. — Я сдаюсь. Клоринда опустила шпагу. Медленно, как во сне. Её лицо оставалось каменным, но в глазах что-то дрогнуло. Она посмотрела на Невиллета, потом на Ризли, потом на Навию. И увидела в их глазах одно и то же: облегчение, смешанное с болью. — Арестовать его, — приказала она жандармам, стоявшим у двери. Её голос был ровным, но в нём слышалась та самая трещина, которая теперь, возможно, останется навсегда. — Отведите в Крепость Меропид. В одиночную камеру. Номер Тринадцать. --- Невиллет стоял посреди комнаты зеркал и смотрел на закрытую дверь. Его отражения — десятки, сотни отражений — стояли вместе с ним, такие же бледные, такие же потерянные. Клоринда убрала шпагу в ножны и молча вышла, уводя Навию. Жандармы увели арестованного. В реквизиторской остался только он один. Тишина давила на плечи, как та самая мантия, которую он до сих пор не снял, — тяжёлая, расшитая серебром, испачканная кровью, пропитанная запахом пороха и смерти. Он опустился на колени — туда, где только что стоял Ризли. Пальцы коснулись холодного паркета, на котором ещё темнели капли крови, и замерли. Он провёл ладонью по дереву, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу, и на мгновение ему показалось, что он всё ещё может ощутить тепло его тела. Но пол был холодным. Как и всё вокруг. «Я полюбил тебя, и весь мой план рассыпался». Эти слова звучали в его голове снова и снова, как заезженная пластинка. Он поднял с пола револьвер — тот самый, с гравировкой «R. Wriothesley», — и сжал его в руках. Металл был холодным. Чужим. Но это оружие держал в руках человек, которого он любил. Человек, который признался ему в убийствах. Человек, который закрыл его собой от пули. Человек, который поцеловал его в висок и сказал: «Я не могу себе этого позволить». Человек, который только что стоял здесь, на этом самом месте, готовый уйти в небытие, и чью жизнь он, Невиллет, спас — чтобы отдать под суд. Он закрыл глаза. И увидел не смерть, не кровь, не дуэль. Он увидел Ризли, стоящего у окна в их покоях, в самый первый день, когда всё ещё было возможно. Ризли, который помогал ему застёгивать мантию и ворчал, что золотое шитьё слишком блестит. Ризли, который держал его за руку в темноте, когда кошмары становились невыносимыми. Ризли, который обещал, что они уедут к морю, когда всё закончится. Ризли, который врал ему каждый день, каждую минуту, каждым своим прикосновением — и в то же время любил его так, как никто никогда не любил. «Он убил Фурину. Он убил их всех. И он любил меня. Как мне теперь жить с этим? Как мне судить его? Как мне простить его? Имею ли я право на прощение? Имею ли я право на любовь?» Он открыл глаза. Зеркала отразили его лицо — залитое слезами, искажённое болью. Он видел себя со всех сторон: сломленного, раздавленного, одинокого. Верховный Судья, который только что спас жизнь убийце. Человек, который любил чудовище. Человек, который сам не знал, кто он теперь. «Я должен был позволить Клоринде закончить это. Это было бы проще. Для него. Для меня. Для всех. Но я не смог. Я не смог позволить ему умереть. Даже после всего. Даже после Фурины». Он прижал револьвер к груди, чувствуя, как холод металла просачивается сквозь ткань мантии. «R. Wriothesley». Он провёл пальцем по гравировке, по каждой букве, и губы его дрогнули. «Я говорил ему, что мы уедем. Я предлагал ему свободу. Я был готов бросить всё — город, суд, свой долг, — только чтобы быть с ним. И он отказался. Он сказал, что не стою того. Он сказал, что не хочет разрушать мою жизнь. Но он уже разрушил её. Разрушил в тот самый момент, когда я понял, что люблю его. И он продолжал разрушать её, пока не разрушил до конца». Он вспомнил лицо Фурины, когда она умирала. Её улыбку. Её слова: «Я прощаю тебя». Она простила своего убийцу. Она была лучше их всех. Лучше него. И теперь её нет. И никогда не будет. И та ария, которую она пела сегодня, — «Прощание Архонта», — действительно стала прощанием. Последним. «Я должен быть сильным. Я должен быть Судьёй. Я должен судить его по закону. Но я не знаю, смогу ли я. Я не знаю, смогу ли я войти в зал суда и посмотреть ему в глаза. Я не знаю, смогу ли я произнести приговор». Он поднялся с колен — медленно, как старик. Ноги не слушались. Всё тело болело, как будто это он только что дрался на дуэли. Он положил револьвер на столик у стены — осторожно, как кладут спящего ребёнка, — и провёл ладонью по своему лицу. Слёзы всё ещё текли, но он уже не пытался их остановить. Они были единственным доказательством того, что он ещё жив. Что он ещё способен чувствовать. Он подошёл к одному из зеркал — высокому, в резной раме, — и остановился перед ним. Его отражение смотрело на него с тем же выражением, с каким он смотрел на Ризли: с болью, с любовью, с бесконечной усталостью. «Кто ты теперь? Ты всё ещё Верховный Судья? Ты всё ещё тот, кто верит в закон? Или ты стал тем, кого сам боишься?» Он не знал ответа. Он стоял посреди комнаты, окружённый зеркалами, и каждое из них задавало ему этот вопрос. И ни одно не давало ответа. «Я найду Лорана. Я доведу это дело до конца. Ради Фурины. Ради всех, кого он убил. Ради Ризли. Ради себя. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что должен сделать. Я должен закончить то, что мы начали». Он вытер слёзы — медленно, тщательно, как вытирал кровь с рук после осмотра места преступления. Затем поправил мантию, одёрнул рукава и направился к двери. За ней его ждали Клоринда, Навия и целый город, который ещё не знал, что его герой оказался убийцей. И он, Верховный Судья Фонтейна, должен был рассказать им правду.