Ты меня не поймаешь

«Пять дней, чтобы сказать то, что скрывали годы.»

За день до первого допроса Невиллет стоял у окна в своём кабинете и смотрел, как над каналами Фонтейна поднимается туман. Город просыпался, не зная, что через несколько часов начнётся суд, который изменит всё. Аквабусы уже скользили по воде, разносчики газет выкрикивали заголовки, а где-то в Крепости Меропид человек, которого он любил, сидел в камере и ждал. На столе лежала папка с материалами дела. Протоколы, показания, списки улик — всё было подготовлено с той тщательностью, которую мог обеспечить только Верховный Судья. Невиллет знал каждый документ наизусть. Он сам их сортировал, сам подшивал, сам перечитывал по ночам, когда сон не шёл. И всё же он не был готов. Он отвернулся от окна и подошёл к столу. Папка лежала перед ним — тяжёлая, разбухшая от бумаг. Он провёл ладонью по её обложке, чувствуя шероховатость картона, и открыл. Внутри были собраны все свидетельства преступлений Ризли. Показания, которые давала Клоринда, стоя над телом Фурины. Заключения врачей, осматривавших рану на спине. Списки вещественных доказательств — стилет, револьвер с гравировкой, окровавленная рубашка. Каждая страница была шагом к неизбежному. Каждая вещь была частью человека, которого он любил. И каждая вещь теперь была уликой против него. «Я должен быть объективным. Я — Верховный Судья. Я давал присягу. Но как мне судить его, если я всё ещё помню, как он держал меня за руку в темноте? Как он обещал, что всё будет хорошо? Как он врал мне — и в то же время любил меня?» Он закрыл папку и сжал пальцами виски. Тишина в кабинете была такой глубокой, что он слышал собственное дыхание. Где-то далеко, на нижнем ярусе, стучал паровой молот, но здесь, в западном крыле, было тихо, как в склепе. Он представил себе завтрашний день. Комнату для допросов с серыми стенами. Лампу под зелёным абажуром. Наручники на запястьях Ризли — те самые запястья, которые он когда-то целовал, потому что они были в ссадинах после верёвок. Он должен будет задавать вопросы. Должен будет смотреть ему в глаза. Должен будет записывать ответы — или молчание. Завтра всё начнётся. Первый вопрос. Первый взгляд. Первое слово, которое Ризли, возможно, не произнесёт. И так пять дней. Пять дней, которые определят всё. Он встал, подошёл к зеркалу в резной раме и посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел человек с серым лицом и тёмными кругами под глазами — человек, который выглядел так, будто не спал целую вечность. Он поправил воротник — машинально, как делал всегда перед заседанием, — и воротник показался ему слишком тугим. Всё было слишком тугим. Воздух. Одежда. Время, которое сжималось вокруг него, как удавка. Он вернулся к столу и снова открыл папку — просто чтобы занять руки. Просто чтобы не думать. Но бумаги пахли пылью и старыми чернилами, и этот запах напоминал ему о других днях, когда они с Ризли сидели в этом же кабинете и обсуждали дела. Тогда всё было иначе. Тогда он ещё не знал. А теперь — знал. И это знание не делало ничего легче. Он снова повернулся к окну. Туман рассеивался, и над крышами поднималось солнце — бледное, зимнее, но всё же солнце. Город жил. Люди шли по своим делам. Где-то звенели колокола. А он стоял у окна и думал о том, что завтра в это же время он будет сидеть напротив Ризли и первый вопрос уже будет задан. И ответа на него, возможно, не будет. --- В коридоре перед комнатой для допросов пахло карболкой и сыростью — этот запах въедался в стены Крепости десятилетиями, и ни один ремонт не мог его вытравить. Невиллет замедлил шаг, остановился у двери и провёл ладонью по лацкану мантии. Жест был машинальным, но пальцы дрожали — едва заметно, лишь для того, кто знал его слишком хорошо. Конвоиры, стоявшие по бокам от входа, смотрели прямо перед собой, делая вид, что не замечают этой заминки. — Можете ввести его, — сказал Невиллет, не глядя на них, и толкнул дверь. Комната была той самой, где Клоринда допрашивала похитителей месяц назад. Те же серые стены из шлакобетона, тот же металлический стол, привинченный к полу, та же лампа под зелёным абажуром. Ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Тогда он входил сюда как Судья, ведущий расследование. Теперь он входил как человек, которому предстоит допрашивать того, кого он любил. Он сел за стол, положил перед собой папку, раскрыл её и уставился в первую страницу, не видя ни строчки. Секундная стрелка на стенных часах дёргалась, отсчитывая время. Он слышал, как в коридоре звучат шаги — тяжёлые, с металлическим позвякиванием. Дверь открылась. Ризли вошёл в сопровождении двух конвоиров. Наручники на его запястьях тускло блестели в свете лампы. Он был бледен — ещё бледнее, чем в ночь ареста, — и заметно похудел за эти дни. Тюремная роба висела на нём мешком, рукава были слишком коротки, обнажая запястья со следами от кандалов. Но держался он прямо, как всегда, и когда конвоиры подвели его к стулу, он сел без посторонней помощи — плавно, с той самой сдержанной грацией, которую Невиллет помнил по залу суда, по балам, по их покоям. Ризли поднял глаза и встретился взглядом с Невиллетом. В этом взгляде не было ни мольбы, ни вызова. Только спокойное, почти невыносимое ожидание. Он смотрел на Судью так, как смотрел когда-то утром, просыпаясь раньше и ожидая, когда Невиллет откроет глаза. Та же нежность. Та же терпеливая внимательность. Невиллет почувствовал, как у него перехватывает горло, и заставил себя сосредоточиться на бумагах. — Назовите ваше полное имя, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно — слишком ровно, как у человека, который тратит все силы на то, чтобы не сорваться. Ризли молчал. — Дата и место рождения. Молчание. — Род занятий на момент ареста. Тишина. Лампа потрескивала. Где-то в коридоре звучали шаги — кто-то прошёл мимо, и звук затих вдали. Невиллет поднял глаза от бумаг и встретил взгляд Ризли. Тот не отводил глаз. Не смотрел на конвоиров, не оглядывал комнату — только на него. — Вы понимаете, что отказ от дачи показаний может быть использован против вас на суде? Ризли чуть склонил голову — едва заметно, всего на миллиметр. Не согласие, не отрицание. Просто знак того, что он слышит. Что он здесь. Что он не отказывается от разговора — он отказывается от слов. Невиллет смотрел на него и думал о том, сколько раз они сидели вот так друг напротив друга — в его кабинете, в зале суда, за ужином. Тогда они говорили часами. О законе, о политике, о погоде, о пустяках. Ризли был немногословен, но его молчание никогда не было пустым. Оно было наполнено присутствием — тем самым, которое Невиллет так ценил. Сейчас молчание было другим. Оно было стеной. И он сам помог её возвести. — Вы желаете что-либо сказать в свою защиту? Ни слова. Только взгляд — серые глаза, которые когда-то смотрели на него с любовью, а теперь смотрели с тем же чувством, но с примесью боли. Невиллет вдруг отчётливо вспомнил, как эти глаза смотрели на него в ночь после похищения, когда Ризли лежал с трещиной в ребре и пытался шутить, чтобы отвлечь его от страха. «Ты храпишь, как старый трамвай», — сказал он тогда. Невиллет чуть не улыбнулся воспоминанию — и осёкся. Здесь, в этой комнате, улыбка была бы предательством. Предательством памяти Фурины. Предательством долга. — Вы признаёте себя виновным в предъявленных обвинениях? Молчание длилось. Секундная стрелка сделала полный круг. Конвоир у двери переступил с ноги на ногу — скрипнула подошва. Ризли не шевелился. Его руки, скованные наручниками, лежали на коленях, и Невиллет заметил, что ногти у него обломаны, а костяшки сбиты — следствие того, что он пытался чем-то занять себя в камере. Может быть, писал. Может быть, просто сжимал кулаки. Невиллет выдержал его взгляд. Минуту. Две. Пять. Он чувствовал, как в груди нарастает тяжесть — та самая, которая появлялась каждый раз, когда он оставался один в пустой спальне. Ему хотелось отвести глаза. Хотелось закрыть папку, встать и выйти. Но он не мог. Он должен был сидеть здесь и ждать ответа, которого не будет. — Вы знаете, что мне нужно от вас, — сказал он, понизив голос так, чтобы конвоиры не слышали. — Вы знаете, что я не могу закончить этот допрос, пока вы не скажете хоть слово. Ризли чуть прищурился. В его глазах промелькнуло что-то — не насмешка, нет, а та самая мягкость, которую Невиллет видел только наедине. — Я знаю, — произнёс он наконец. Голос был хриплым, тихим — видимо, он давно не говорил. — Но я не готов. Не сегодня. Невиллет сглотнул. Он не ожидал услышать даже этого. Одно слово. Одна фраза. Но она изменила всё. Она означала, что Ризли не закрылся навсегда. Что он просто ждёт. — Допрос окончен, — произнёс Судья, закрывая папку. Его голос дрогнул на последнем слоге — самую малость, но достаточно, чтобы конвоиры переглянулись. — Уведите обвиняемого. Ризли поднялся — медленно, с достоинством, — и позволил конвоирам взять себя под руки. У двери он на мгновение остановился и, не оборачиваясь, чуть наклонил голову. Не поклон. Прощание. Дверь закрылась. Невиллет остался один. Он сидел, глядя на пустой стул напротив, и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Первый день закончился. Четыре впереди. Но теперь у него была надежда — тонкая, как паутина, но всё же надежда, что Ризли заговорит. Что они смогут пройти этот путь до конца. --- На второй день Невиллет пришёл в комнату для допросов за час до начала. Он не спал почти всю ночь — не из-за бумаг, не из-за подготовки, а из-за того, что в голове без конца звучала единственная фраза, произнесённая Ризли накануне: «Я не готов. Не сегодня». Он думал о том, что значат эти слова. Обещание? Отсрочка? Или просто способ оттянуть неизбежное? Теперь, сидя за столом и раскладывая перед собой папки, он заставил себя отбросить эти мысли. Сегодня он не будет допрашивать Ризли. Сегодня перед ним пройдут свидетели. И он должен быть Судьёй — не любовником, не брошенным возлюбленным, а тем, кто ищет истину. Он разложил документы в строгом порядке. Протоколы, которые ещё предстояло заполнить. Списки вопросов, составленные накануне. Папка с вещественными доказательствами — он вынул из неё описание внешности подозреваемого, составленное по показаниям нескольких человек. Высокий, широкоплечий, акцент Ли Юэ. Этот фоторобот уже был в деле, и Невиллет знал, что он совпадает с человеком, которого видели в порту в ночь похищения. Но сегодня он надеялся уточнить детали. В коридоре послышались шаги, и в комнату вошёл первый свидетель. --- Первым свидетелем была горничная Оперного театра — женщина средних лет по имени Марта Руссо. Невиллет помнил её по первому допросу: она работала в театре больше десяти лет и знала каждый уголок. Теперь она сидела на стуле для свидетелей, сжимая в руках носовой платок. — Вы заявили, что видели человека, входящего через служебный вход в ночь исчезновения Жан-Пьера Ламбера, — начал Невиллет. — Опишите его. — Высокий, — сказала Марта, и её голос был твёрже, чем у Бонне. — В тёмном плаще. Лица я не видела — он был в шляпе, и воротник поднят. Но походка... походка была особенная. Плавная. Как у танцора. Или как у хищника. Невиллет записал: «Плавная походка — совпадает с описаниями, данными ранее свидетелями в порту и в театре». Он поднял глаза. — Вы узнали бы этого человека, если бы увидели снова? — По походке — да. По лицу — нет. Я не видела лица. — Вы видели, куда он пошёл? — В сторону восточного крыла. Там каморка Ламбера. Я ещё подумала — странно, зачем кому-то идти туда в такой час. А на следующий день Ламбер исчез. Невиллет сделал пометку: «Маршрут совпадает с предполагаемым путём убийцы. Связь с исчезновением Ламбера». Он отложил перо и посмотрел на свои записи. Походка. Плащ. Восточное крыло. Всё сходилось. Ризли знал театр. Ризли двигался плавно. Ризли мог быть там в ту ночь — и был. --- Вторым свидетелем был надзиратель Крепости по имени Огюстен Бланшар — тот самый, который когда-то брал взятки за пропуск посетителей к Дюпону. Теперь он стоял навытяжку, стараясь не смотреть на пустой стул, где вчера сидел его бывший начальник. — Вы служили под началом Герцога пятнадцать лет, — сказал Невиллет. — Вы знали его расписание. Его привычки. В ночь убийства Люсьена — вы подтверждаете, что Герцог покидал свой пост? — Да, ваша честь. — Голос Бланшара был тихим, но твёрдым. — В журнале отмечено, что он вышел в десять вечера и вернулся после полуночи. Я не знал, куда он пошёл. Он не отчитывался перед нами. — А в ночь убийства Лефевра? — уточнила Клоринда. — Вы точно помните дату? — Да, мадам. Это было двадцать пятое сентября. Я запомнил, потому что на следующий день был мой выходной, и я специально проверил журнал перед уходом. Невиллет записал дату и сверил её с протоколом убийства Лефевра. Совпадало. Двадцать пятое сентября. Корабль, нож, Ризли, пришедший под видом портового инспектора. Всё сходилось. Он вызвал следующего свидетеля — ещё одного надзирателя, Пьера Дюмона, который подтвердил, что Ризли отсутствовал в ночь убийства Лекока. Затем третьего, который дал те же показания по поводу ночи убийства Бертрана — заброшенный замок за городом, где отшельник был сожжён. Каждое свидетельство ложилось в папку, как камень в стену. Стена росла. Невиллет записывал, не поднимая головы. Факты. Даты. Имена. Он чувствовал, как тяжесть этих показаний давит на плечи, но продолжал. Потому что это было его долгом. Потому что правда — какой бы горькой она ни была — должна быть установлена. Когда последний свидетель вышел, в комнате воцарилась тишина. Невиллет отложил перо и потёр воспалённые глаза. Перед ним лежали протоколы — исписанные, исчерканные пометками. Он пробежал взглядом по своим записям: «Марта Руссо — плавная походка, восточное крыло. Бланшар — отсутствие в ночь Бертрана и Люсьена. Дюмон — отсутствие в ночь Лекока. ...» Он закрыл папку. Всё указывало на Ризли. Всё, кроме одного: его собственное сердце, которое отказывалось верить. Но сердце — не доказательство. И он это знал. --- Клоринда вошла в комнату для допросов одна. Она плотно закрыла за собой дверь и на мгновение задержала руку на ручке, словно отрезая себе путь к отступлению. Невиллет остался за стеной — она сама попросила его не входить. Он не спорил. Просто кивнул и остался ждать в коридоре, и теперь она чувствовала на себе груз его ожидания. Если она не добьётся ответов сейчас, их не добьётся никто. Ризли уже сидел на своём месте. Когда дверь открылась, он поднял глаза, и в них промелькнуло что-то — не удивление, а, скорее, узнавание. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал, что рано или поздно она придёт. Клоринда села напротив, положила руки на стол — открытые, пустые, без оружия и без бумаг. Сегодня она не была следователем. Сегодня она пришла как человек, который когда-то называл его другом. И который до сих пор не мог понять, как всё это случилось. — Я не прокурор, — сказала она. — Не судья. Я не буду спрашивать тебя об уликах и датах. Я пришла, потому что пятнадцать лет — это слишком долго, чтобы просто вычеркнуть их из памяти. Я хочу понять. Ризли смотрел на неё, не отвечая. Его руки, скованные наручниками, лежали на коленях, и пальцы были неподвижны. Вчера он не проронил ни слова. Сегодня — она видела это по его глазам — он был готов. Или почти готов. — Я знаю, что ты ещё ничего не рассказал, — продолжила она. — Ты молчал все эти дни. Молчал, когда Невиллет задавал вопросы. Молчал, когда перед тобой выкладывали улики. Ты имеешь на это право. Но я прошу тебя — поговори со мной. Не как с дознавателем. Как с человеком, который когда-то стоял с тобой плечом к плечу. Который верил тебе. Который до сих пор хочет верить, что в тебе было что-то настоящее. Ризли чуть склонил голову. Его губы дрогнули — не усмешка, а скорее тень горечи. — Ты хочешь знать, было ли что-то настоящее? — спросил он. Голос был хриплым от долгого молчания. — Хочешь знать, не была ли вся наша дружба ложью? — Да. — Клоринда не отвела взгляда. — Была ли? Он долго молчал. Потом произнёс: — Нет. Не была. Ты была лучшим бойцом, которого я знал. И лучшим другом. Я не лгал тебе, когда говорил, что горжусь тобой. Я не лгал, когда учил тебя, что честь — превыше всего. Но я сам перестал верить в это задолго до того, как мы встретились. Я жил с этим противоречием годами. Снаружи — Герцог, который следит за порядком. Внутри — человек, который планирует убийства. — Расскажи мне, — тихо попросила Клоринда. — С самого начала. О том, что сделало тебя таким. И Ризли заговорил. Медленно, с паузами, как человек, который слишком долго носил это в себе и теперь не знал, с чего начать. Клоринда слушала, не перебивая. Его голос то становился тише, то вдруг обретал прежнюю твёрдость — особенно когда он говорил о несправедливости, о детях, которых никто не защитил, о законе, который оказался бессилен. Она видела, как его пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются, как на скулах ходят желваки. Он не плакал — он вообще редко плакал, — но боль, которую он носил в себе десятилетиями, проступала в каждом его слове. — После смерти Пьера я поклялся, — сказал он наконец. — Поклялся, что каждый из них заплатит. Не когда-нибудь. Не по решению суда. Лично. Я не мог больше ждать. Не мог больше верить, что справедливость восторжествует сама. Потому что она не торжествовала. Никогда. — Ты мог бы прийти ко мне, — сказала Клоринда, и в её голосе не было упрёка — только горечь. — Ты мог бы рассказать. Я бы помогла тебе найти другой путь. — Ты бы попыталась, — согласился Ризли. — И проиграла бы. Потому что закон защищал их. У них были деньги, связи, влияние. Ни один суд не осудил бы попечителей за то, что они делали с детьми. Я знал это. Я служил этой системе. Я видел, как она работает изнутри. Если бы я рассказал тебе — ты бы либо попыталась меня остановить и потерпела неудачу, либо присоединилась бы, и я погубил бы и тебя. Я не мог позволить ни того, ни другого. — А Невиллет? — Клоринда подалась вперёд. — Зачем ты сказал ему правду на балу? Ты же знал, что это его уничтожит. Ты знал — и всё равно сделал это. Почему? Ризли закрыл глаза. Его плечи опустились. — Невиллет — единственный, кого я любил по-настоящему, — сказал он, и голос его дрогнул. — Единственный, кто видел во мне что-то большее, чем я был. Я не мог больше лгать ему. Не мог позволить ему любить того, кого не существовало. Он заслуживал знать правду — даже если эта правда разрушит всё. Особенно если разрушит. — Ты хоть понимаешь, что ты с ним сделал? — В голосе Клоринды зазвенела сталь. — Он не спит. Не ест. Он перенёс твои вещи в свою спальню, потому что не может их выбросить. Он прочитал твоё письмо и теперь носит его с собой. Ты уничтожил его, Ризли. Ты уничтожил человека, который любил тебя больше жизни. Ризли открыл глаза. В них стояла такая боль, что Клоринда на мгновение отвела взгляд. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю. И я никогда себе этого не прощу. Но я не мог иначе. Он должен был узнать правду от меня. Не от протоколов. Не от свидетелей. Не от тебя. От меня. Я хотел, чтобы он знал, что моя любовь была настоящей. Даже если всё остальное было ложью. Даже если это ничего не меняет. Клоринда долго смотрела на него. Потом встала. Подошла к двери, но остановилась, не оборачиваясь. — Ты разрушил не только свою жизнь, — сказала она. — Ты разрушил его. Надеюсь, оно того стоило. Она вышла, закрыв за собой дверь. Ризли остался один. Третий день закончился. Два впереди. --- На четвёртый день Ризли заговорил. Это произошло не сразу. Когда конвоиры ввели его в комнату для допросов и усадили на стул, он выглядел так же, как и в предыдущие дни, — бледный, осунувшийся, но прямой. Невиллет уже сидел за столом, раскрыв папку с протоколами. Стенографист устроился в углу, обмакнул перо в чернила и замер в ожидании. Клоринда встала у стены, скрестив руки на груди, — она настояла на своём присутствии, и Невиллет не стал возражать. Первый вопрос прозвучал формально, как и в предыдущие дни. Невиллет спросил о личности обвиняемого, о его готовности давать показания. И Ризли, который молчал все эти дни, вдруг произнёс: — Я готов. Невиллет поднял глаза от бумаг. Их взгляды встретились, и в этот момент что-то изменилось. Барьер, который Ризли возвёл вокруг себя, дал трещину. Он больше не защищался. Он был готов рассказать всё. — Тогда начнём, — сказал Невиллет, и его голос прозвучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Назовите имена жертв. Всех, кого вы убили или в чьей смерти принимали участие. Ризли выдержал паузу. Потом заговорил — медленно, размеренно, как будто читал список, который давно выучил наизусть. — Дюбуа. Лефевр. Моро. Дюваль. Бертран. Леклерк. Это попечители. Лекок. Барнье. Люсьен Лемерсье. Это те, кто мог меня выдать. И Фурина. Это все. Невиллет записал имена в столбик. Десять имён. Десять жизней. Десять смертей, за которыми стоял человек, сидящий напротив. — Расскажите о каждом. С самого начала. Как вы планировали убийства. Кто помогал вам. Кого вы убили сами, а кого — чужими руками. Я хочу услышать всё. Ризли кивнул. Он обвёл взглядом комнату и начал говорить. — Дюбуа. Вдова. Жила одна в старом особняке на окраине Фонтейна, держала пару слуг и редко выходила из дома. Я знал, что не смогу убить её сам — она была слишком осторожна, окружала себя людьми. Мне нужен был кто-то, кому она доверяла. Кто-то, кто мог подойти к ней близко, не вызвав подозрений. И я нашёл такого человека. Её племянник, Гюстав Леблан. Ему было около тридцати, он владел небольшой пекарней, но дела шли плохо. Я знал о его долгах — и предложил сделку. Я пообещал выплатить все его задолженности и сверху дать сумму, достаточную для новой жизни, если он сделает то, что я скажу. Он колебался, но долги давили. В конце концов он согласился. Я дал ему план дома, указал, где спит тётка, в какое время она остаётся одна. Он вошёл ночью, поднялся в спальню, задушил её подушкой. Быстро. Тихо. Утром я перевёл ему деньги, и он исчез из Фонтейна. Я никогда больше его не видел. Невиллет записывал. «Дюбуа — Гюстав Леблан, племянник — удушение во сне — оплата долгов». Он подчеркнул фамилию «Леблан» и поставил на полях: «Приговор вынесен. Заключение в тюрьме Меропид» — Лефевр, — произнёс он, поднимая глаза. — Его я убил сам. — Ризли чуть выпрямился на стуле. — Это было второе убийство. Лефевр был судовладельцем. У него был собственный корабль — «Морской странник». Он часто оставался на борту допоздна, проверял счета, пил в одиночестве. Я знал его привычки досконально — изучил расписание, маршруты, даже меню, которое ему подавали. Я пришёл к нему под видом портового инспектора — форма, фальшивые документы, всё как полагается. Он ничего не заподозрил. Пригласил меня в каюту, предложил выпить. Я поддерживал разговор — о торговле, о погоде, о новых тарифах. Когда он повернулся ко мне спиной, чтобы достать бутылку, я достал нож и ударил в шею. Он умер почти мгновенно. Я оставил тело в каюте, запер дверь и ушёл. Корабль отплыл на следующее утро, и тело нашли только через два дня. Невиллет сделал пометку: «Лефевр — лично — нож в шею сзади — корабль». Он старался не думать о том, как Ризли, его Ризли, стоял над телом с окровавленным ножом. — Моро. Банкир. С ним было сложнее всего. Он был осторожен, держал охрану, никого не принимал после закрытия банка. Но у него была слабость — жадность. Я нанял человека, который выдал себя за клиента из Ли Юэ, предложил крупную сделку. Моро согласился на тайную встречу после закрытия. Мой человек вошёл, сделал то, что должен был, и вышел. Охрана ничего не заметила, потому что Моро сам приказал им не вмешиваться. Я знал об этом — я знал всё. Я заплатил тому человеку сумму, которой хватило бы на безбедную жизнь в любой стране. И он исчез. — Имя этого человека, — потребовал Невиллет. — Я знал его только по псевдониму. Лоран. Он был профессионалом. Настоящего имени я никогда не спрашивал, а он не говорил. Невиллет записал: «Моро — нанятый человек, псевдоним „Лоран“ — встреча в банке после закрытия». — Дюваль. Его я убил сам. После первых трёх смертей он понял, что на попечителей идёт охота, и заперся в своём поместье. У него была охрана, запертые двери, заколоченные окна. Но я знал, что в поместье есть старый подвал, ход для прислуги, о котором все забыли. Я подкупил бывшего слугу, чтобы он рассказал мне, где вход, и пробрался внутрь. Я ждал несколько часов в темноте, пока он не поднялся в спальню. Он стоял у окна, смотрел на улицу, когда я подошёл сзади. Нож в спину. Быстро. Он даже не вскрикнул. Невиллет записывал, не поднимая глаз. — Бертран. — Ризли впервые за время допроса запнулся. — Бертран был... другим. Он был безумен. Уже много лет. Он жил в обветшалом замке на окраине Фонтейна — заброшенное здание без окон и дверей, где гулял ветер и селились крысы. Местные обходили его стороной, считали проклятым. Бертран никого к себе не подпускал, кричал на пустоту, разговаривал с людьми, которых не существовало. Я пришёл туда ночью. Он сидел на полу среди мусора и обломков мебели, раскачивался и что-то бормотал. Я принёс с собой масло — целую канистру. Облил комнату, пол, стены. Он смотрел на меня, но не понимал, что происходит. Смеялся. Что-то кричал о демонах и огне, который очистит мир. Я поджёг спичку и бросил. Огонь занялся мгновенно. Он не пытался бежать. Просто сидел и смотрел на пламя, пока оно не поглотило его. В комнате повисла тишина. Стенографист замер. Клоринда не шевелилась. — Вы убили безумца, — произнесла она, и её голос был лишён эмоций. — Человека, который даже не понимал, что происходит. — Я убил попечителя, — ответил Ризли. — Безумие не снимало с него вины за то, что он делал, когда был в здравом уме. Он финансировал лабораторию. Он подписывал бумаги. Он знал, на что идут деньги. Болезнь не отменяет преступления. Невиллет не стал комментировать. Он записал: «Бертран — лично — поджог в обветшалом замке — безумен». — Леклерк. Последняя из попечителей. Вы все ждали в засаде в ту ночь — Вы в кустах, Клоринда у входа, Навия в коридоре. Я знал, где стоит каждый. Я спрятался в шкафу в коридоре и ждал. Когда вы разошлись по постам, я дал знак человеку, которого нанял. Он проник через окно, сделал то, что должен был, и ушёл. Я оставался в шкафу, пока не убедился, что всё кончено. Потом вышел как ни в чём не бывало. — Лекок. Я убил его сам. Он связывал меня с Дюпоном, знал про контрабанду, про деньги, про схему. Если бы он заговорил, всё рухнуло бы. Я встретил его в порту, ударил по затылку и сбросил в канал. Он был жив, когда упал в воду. Захлебнулся. — Барнье. Матрос, который давал ложные показания. Я нанял его, заплатил, но он струсил. Сказал, что больше не может врать, что совесть мучает. Я не мог рисковать. Встретил его в переулке. Нож. Быстро. — Люсьен Лемерсье. Бывший воспитатель приюта. Он не был попечителем, но он знал меня с детства. Знал моё настоящее имя. Если бы он заговорил... Я пришёл к нему домой. Он открыл дверь, увидел меня и всё понял. Не сопротивлялся. Сказал: «Я знал, что этот день настанет». Я убил его ножом в сердце. Он умер быстро. — Фурина. — Голос Ризли упал до шёпота. — Вы знаете. Она была в коридоре. Она узнала меня. Она простила меня. И я убил её. Невиллет отложил перо. Десять имён. Десять смертей. Он закрыл папку. — Допрос окончен, — произнёс он. — Четвёртый день. Один впереди. --- В последний день Невиллет вошёл в комнату для допросов с одним-единственным листом бумаги. Он плотно закрыл за собой дверь и на мгновение задержался у порога, глядя на Ризли. Тот сидел на своём обычном месте, но сегодня в его позе было что-то иное — усталая покорность, которой не было на других допросах. Конвоиров за дверью попросили остаться снаружи — Невиллет настоял, чтобы на этот раз они были одни. Стенографист тоже отсутствовал. Только лампа под зелёным абажуром, два человека и тишина. Невиллет сел, положил лист перед собой и поднял глаза на Ризли. Он долго смотрел на него, не произнося ни слова. Перед ним был человек, которого он любил. Человек, который признался в десяти убийствах. Человек, который танцевал с ним вальс и целовал его на ступенях Оперы. И сейчас он сидел напротив, ожидая последнего вопроса. — У меня всего один вопрос, — сказал Невиллет, и его голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Ты уже признался во всём. Ты рассказал, как убивал. Ты объяснил мотивы. Но есть одна вещь, которую я не понимаю. Зачем ты признался мне на балу? До того, как тебя поймали. До того, как появились улики. Ты мог бы продолжать лгать. Мог бы уйти. Зачем ты сам всё разрушил? Ризли долго смотрел на него. В тишине слышно было, как потрескивает фитиль лампы. Потом он чуть склонил голову, и в его глазах промелькнуло то самое выражение, которое Невиллет помнил с первой их встречи в зале суда много лет назад, — смесь достоинства и уязвимости, которую Ризли никогда не показывал больше никому. — Потому что я устал лгать, — сказал он. — Не тебе — себе. Я слишком долго носил маску и забыл, где заканчивается она и начинаюсь я. А ты... ты любил того, кого не существовало. И я хотел, чтобы ты узнал меня настоящего. Хотя бы раз. Даже если это значило потерять тебя навсегда. Он помолчал, подбирая слова. — Я знал, что после бала всё закончится. Знал, что меня арестуют, будут судить. И я не хотел, чтобы ты узнал правду из протоколов, из свидетельских показаний, из чужих уст. Ты заслуживал услышать это от меня. Ты заслуживал знать, что моя любовь была настоящей — даже если всё остальное было ложью. Иначе ты бы всю жизнь думал, что я просто использовал тебя. А это не так. Ты был единственным, ради кого я хотел остановиться. Единственным, кого я не смог потерять. Невиллет слушал, и каждое слово отдавалось в нём болью. Он вспомнил тот вальс, прикосновения, шёпот среди кружащихся пар. Он вспомнил, как Ризли смотрел на него тогда — с любовью и отчаянием одновременно. И он понял: этот вопрос он задал не для протокола. Он задал его для себя. Чтобы понять. Чтобы, возможно, когда-нибудь суметь простить. — Ты мог бы просто уйти, — тихо сказал он. — После бала, до ареста. Ты мог бы исчезнуть, и мы никогда бы тебя не нашли. Почему ты остался? Ризли покачал головой. — Куда бы я ушёл? От себя не убежишь. И от тебя — тоже. Ты бы искал меня. И нашёл бы. А я не хотел, чтобы ты тратил на это жизнь. Я хотел, чтобы ты был свободен. Чтобы ты знал правду и мог решать, что с ней делать. И ещё... — он поднял глаза, и в них стояла такая мука, что Невиллету стало трудно дышать. — Я не мог уйти, не попрощавшись. Не мог исчезнуть, как трус. Я хотел, чтобы у тебя было это — последний разговор, последний взгляд, последний поцелуй. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если никогда не простишь. Я хотел, чтобы ты знал: я любил тебя. И я заплачу за то, что сделал. Но эта любовь — она была настоящей. Единственное, что было настоящим. Невиллет смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то надламывается. Он пришёл сюда как Судья. Но сейчас перед ним был не подсудимый. Перед ним был человек, которого он любил. И этот человек только что сказал ему правду. Всю правду, без остатка. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — произнёс Невиллет, и его голос дрогнул. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь вспоминать о нас без боли. Но я знаю одно: ты дал мне правду. И я... я благодарен тебе за это. Даже сейчас. Ризли закрыл глаза. Его плечи опустились, и на мгновение он стал выглядеть не как заключённый, а как человек, который наконец-то смог выдохнуть. — Это всё, что я хотел услышать, — прошептал он. Невиллет встал. Его ноги были ватными, а в горле стоял ком, но он заставил себя выпрямиться. Он взял со стола лист — тот самый, на котором так и не написал ни слова, — сложил его и убрал в карман. Затем направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, произнёс: — Суд назначен на следующую неделю. Я буду вести его. Я буду справедлив. Он знал, что Ризли не ответит. И всё же на мгновение ему показалось, что он слышит тихое «спасибо». Дверь закрылась. Пятый день закончился. Всё кончено. И в то же время — только начиналось.