Дом, милый дом

Новый Орлеан, 1895 год.

Аластор Ноар появился на свет тем, кого очень сильно ждали. Первым, любимым и единственным ребенком. Хотя, вернее будет сказать, тем, кого ждал лишь один из двух родителей. Как и почти любой живой человек, малыш не помнил, как родился. Как и последующие, наверное, два-три года жизни. Потом, конечно, появляются какие-то обрывки воспоминаний, но не существенные. Ничего особо ведь и не произошло. Действительно, ничего особенного. Кому он был нужен? Да лишь своей матери — Мэри, но даже её отношение к сыну было крайне изменчивым. То Аластор «солнышко», то он ей «надоел, и видеть она его не желает». Матушке мальчика было тяжело вдвойне. Ведь, казалось бы, совсем недавно она нежилась от беззаботной любви и ласки того, с кем она действительно была счастлива, горела желанием жить, но теперь ... Как она могла дойти до такого? На самом деле, горе способно на многое. Отношения матери и сына были омрачены, а от того, запутаны. После очередных срывов Джозефа на жену, она становится агрессивнее и импульсивнее, что, в целом, неудивительно. Безусловно, она любила своего ребенка. Безумно любила. Но жизнь с тираном невольно заставляет потерять человечность. Мэри терпела, пытаясь сохранить хотя бы крохи самообладания. Но в таких условиях, странно, конечно, что она до сих пор окончательно не сошла с ума. Аластор никогда не был эгоистом. Он считал, что отец недостоин быть мужем его мамы. Его детское сознание сейчас отчаянно цеплялось лишь за несправедливость по отношению к источнику своего счастья, а не к себе. Более того, его разъедала ненависть. Ко всему, что Джозеф делает, к тому, как он смотрит порой на его мать и даже на него самого, к тому, как его привыкли называть. Все зовут его Ноар, но Ноар — ведь это только он и его мама! Никто больше! Ясно было с самого начала, что моральные ценности у Джозефа вырваны с корешком, а почему именно – Аластор, вероятно, никогда не узнает, но с какого момента у отца настолько поехала крыша?... Все годы, все годы жизни его первенец вынашивал в себе ненависть к родному отцу. Все его сокровенные мечты сводились лишь в тому, чтобы, когда он станет старше и сильнее отца, медленно, искусно и хладнокровно изуродовать ненавистное лицо, переломать все конечности, растерзать все тело к чертям острым, как лезвие, ножом... вскрыть этому паршивому псу черепную коробку... Нет, не пристрелить — это было бы слишком быстро и легко. Вскрыть. Ножом, топором, лезвием от бритвы. А ещё можно подвесить его запястьями к люстре и оставить истекать кровью от глубоких ран, а еще... В общем, он представлял каждую деталь, каждую секунду страданий своего и маминого мучителя. И как он, в конце концов, отправляется в ад, продолжая страдать всю оставшуюся вечность. Эти чудовищные мысли в голове маленького мальчика появились не за короткое мгновение. На протяжении всей осознанной жизни Аластора он терпел крики и побои отца в отношении мамы — самого ценного, что у него было. Ребенок убегал в комнату, закрывая дверь, заползал под свой деревянный хлипкий стол и затыкал уши, тихонько всхлипывая и вздрагивая от громких звуков. Помимо обычных криков и споров, да, в Новом Орлеане тех годов выяснение отношений в семьях были не редкостью, были побои. О, какие это были избиения... Это было настолько животно, настолько отвратительно... И ведь избивал Джозеф не только мать, но и самого Аластора. И не всегда он был в пьяном забытии. Кто знает, из-за чего завтра у малыша появится новый синяк или ссадина? Из-за того, что слишком громко плачет, пугаясь криков дома? Или, может, из-за того, что не принёс отцу очередную бутыль за вечер? Не сбегал в магазин в ливень? Не важно, в чем бы бедняжка ни провинился - отец обязательно будет оставит ему тройку-другую разноцветных пятен на теле. Но себя отважный ребенок жалеть не привык, больше всего ему было жаль маму. Конечно, мальчик был уже и достаточно взрослым, чтобы дать отпор и показать любовь не на словах, а на действиях. И он пытался.

***

1902 год

Паренек сидит на деревянном стуле, покачивая свешенными тонкими ножками, и усердно что-то черкает в своем маленьком бежевом блокнотике. Язык, выдавая старание, был чуть высунут, и кажется уже давно онемел – «странно, почему бы просто вовремя не засунуть его обратно?» – пронеслось в голове, и он тут же прикрыл глаза, конечно, засунув бедный язык обратно, откинувшись на неудобную и жесткую спинку стула.

Сегодня все тихо. Наверное Джозеф, как обычно, напился и спит. Почему он все время бьет мамочку? И меня тоже! Как он меня злит! Я сильно злой! Балван.. Я знаю, что это слово не льзя говарить но я думаю что про него можно. Вот бы он поскарее умер! За то мама мне подарила новенький блакнотик. Он такой кра? Или кросивый. Я не помню. Но он мне очень нравица! Он цвета кожи но только не как у миня а как у других рибят каторые меня дразнят. И ещё он наверно дорогой. Ну я не знаю точно.

Аластор, гордый собой за столь длинную запись в своём дневнике, быстро выходит из забвения звуком разбившейся посуды. А затем и последующие крики. Кажется, Джозеф снова ударил Мэри. «Нет, так больше не может продолжаться.. » – думает мальчик, и, чересчур осмелев, но все же боязливо отворяет дверь и мелкими шажками идет в сторону кухни. Он замирает в месте перехода из узкого коридорчика в саму кухню. – Дрянь, как ты меня уже достала! Почему ты не смогла мне приготовить обед?! Я смотрю, занята очень была, «отдыхала»... А от чего ты устаешь то, а?!! Что, слишком скучная работа? Ну, ничего, ты можешь работать не выходя из дома! Мужчина кричит, склолняясь, как коршун, к дрожащей и рыдающей женщиной, сидящей на коленях. Мальчик не может дышать. Его трясет. Он видит это впервые. Он слышал крики, оры, рыдания, но он мигом бежал в свою комнату, не в силах смотреть. Что, уже не такой смелый? Хочется обратно спрятаться? Да, это твоя жизнь. От неё не сбежать. Аластор собирает последние крохи своих сил и делает на негнущийся ногах маленький шаг вперед. Джозеф в очередной раз замахивается, но видит сына. И Мэри замечает его ровно в ту же секунду. –Аластор? Сынок, все хорошо, беги к себе.. Джозеф поворачивается на Мэри, а затем снова переводит взгляд на Аластора и усмехается самой страшной ухмылкой. Оскалом чудовища. – Так тебе не хватило вчера? – спрашивает отец, уже не интересуясь распластавшейся на полу супругой. Она вздрагивает. То ли от боли, то ли от осознания неминуемой трагедии, и, беспокоясь о сыне пытается встать. Аластор, ещё мгновение назад застывший, как каменное извояние, отмирает. Движимый неведомой силой, выпрямляет спину и дрожащим, тихим голосом, произносит: –Не смей бить мою маму. – Получилось даже угрожающе. Но отец только шире растянул свой животный оскал. Что ему может противопоставить сопляк? –Аластор, ты же это не серьезно? Наконец, Ноар-старший начинает медленно двигаться, приближаясь к сыну. Он берет его за грудки футболки и поднимает на уровне своих глаз. Мэри вскрикивает. –Джозеф, пожалуйста, не трогай его! - Мэри рыдает, пытаясь встать. Но Джозеф ее не слышит. –Ты, маленький гадёныш, думаешь, что можешь приказывать что и как мне делать? Думаешь, ты главный в этом доме? – Аластор шипит от боли и беспомощно барахтает ногами. В следующий момент мужчина резко ослабляет хватку, от чего мальчик падает и давится кашлем, пытаясь вздохнуть.

***

Аластор был милым, чудесным маленьким мальчиком. Довольно худеньким, смуглым и невысоким. Курносый нос вечно блестел из-под стареньких очков — подарок матери на шестой день рождения, когда у него обнаружили миопию. И даже такая вещь, как очки, помимо большинства одежды, были ему великоваты. Кудрявые каштановые волосы было до безумия трудно расчесывать, а ещё они пушились в дождливую погоду, создавая впечатление, что это не мальчик, а лев с пышной гривой. В целом он очень отличался от своих одноклассников, за что себя ненавидел. Все детство в школе его дразнили именно за смуглую кожу и темные кудри. ---

...Они открывают свои грязные рты в мою сторону уже на протяжении двенадцати лет. Смеются надо мною, эти ужасные люди избегают меня и не хотят со мной общаться, обсуждают меня за спиной, ненавидят за то, что я молчалив... Сучьи дети, ненавижу! Вот бы они все умерли... Кричали бы под моими пытками так долго и так жалобно, что от рыданий охрип и пропал голос, а потом начали давиться собственной кровью, губы начинали синеть от нехватки кислорода под сжимающей горло рукой... Вот бы они мечтали, что в следующую секунду их измученное сознание наконец покинет их, а я возвращал бы их назад, в мир земной, продлевая страдания... Вот бы... вот бы...

--- Тут дверь открывается, и в комнату вваливается пьяный отец. Опять. Опять... Аластор прячет свой дневничок за спину, мгновенно слетая со стула и пятясь назад. Отец подходит всё ближе, не говоря ни слова. — Отец?.. Что-то не так?.. — дрожащим голосом выдавливает из себя паренек. — О, Аластор, всё прекрасно, — смеется мужчина, наконец настигая дрожащий комочек и нежно беря его за лицо обеими ладонями, легонько поглаживая. — Ч-что ты делаешь?.. — испуганно спрашивает Ал, понимая, что он упирается в стену и дальше отступать уже некуда. Раньше никаких ласк от Джозефа он не получал, поэтому сейчас он не знал, чего бояться больше: побоев или проявлений любви. — Просто закрой глазки, мой маленький непослушный мальчик. Аластор начинает мотать головой, пытаясь отрвать эти грязные руки от своего лица. Мерзавец лишь извращенно усмехается и облизывает губы. Начинает снимать с мальчика тонкий свитер, сшитый мамой. — Перестань! Отпусти меня! — вырываясь, кричит он. Вдруг по лицу прилетает пощечина. — Я сказал, закрой глаза! Не вырывайся, дрянь! Глаза застилают слезы. Звякает бляшка ремня, ударяясь об пол. Аластор знал, что это подобие отца никогда не отдавало отчёта своим действиях, но он и представить не мог, что всё это приведет к... Он знал, что происходит. В школе давно шли шепотки, ведь все боялись произносить это вслух.. И вот, он стал невольной жертвой извращённой фантазии. --- Сколько прошло времени? Аластор не помнит. Видимо, он потерял сознание. Джозефа рядом не было. Зато, чуть приоткрыв глаза, он понял, что лежит на коленях у матери, которая тихонько плачет и гладит его по голове. — Мам?.. — хрипло выдыхает он. Мэри вздрагивает от голоса сына и тут же утирает слезы, стараясь не разбивать его сердце окончательно. Для Ала это было и вправду неожиданно: в последнее время она такая хмурая, злая, показывает, как раздражает её собственное чадо, сама не своя... А тут... гладит? Почему она плачет? — Тише-тише, всё будет хорошо, все в порядке... — шепчет она, и её голос срывается. Аластор удивленно смотрит на неё. Что в порядке? А почему всё должно быть не в порядке? Что же он забыл... Ох... Вспомнил.