Иные: искры

Казалось, этому ужасу не будет конца. Каждое движение, каждый звук отзывались взрывом головной боли, от которой хотелось выть волком. Он не мог лежать смирно, но метаться по постели, в которую его кто-то перенес, значило лишь причинять себе еще большую боль, которая в очередной раз напоминала: в этом мире ему не место. Резко накатила тошнота, хотя Алекс Рэнделл помнил, что ничего не ел с восьми часов прошлого утра. Он перевернулся на левый бок, зажмурился, вообразил, как жует лимон, надеясь на слюноотделение, которое перебило бы тошноту. Но в этот раз не помогло, и Ал не сказать, что был сильно тому удивлен. Шатаясь и морщась от режущей боли в висках, юноша кое-как поднялся с постели. Держась за стены комнатки, побрел к двери в туалет. Но тут внезапной и невыносимо яркой вспышкой в комнату проник свет только что включенного уличного фонаря. Алекс застонал от отчаяния и закрыл глаза. И тут же о том пожалел: измученное сознание, словно издеваясь, снова вернулось к старому кошмару. Мама лежала совсем рядом, глядела на него остекленевшими светло-карими глазами, пронзительно красивыми даже теперь, когда они ничего не видели. И тело ее, окровавленное, изломанное, казалось неестественно хрупким и неуместно бледным в этой луже крови, вытекавшей из-под разбитой головы. Ноги подкосились. Рухнув на колени, Ал ощутил очередной спазм, и ком тошноты подкатил к горлу; его вырвало горькой желчью прямо на ковер. Было так стыдно и так больно, что он даже не сразу почувствовал, как по щекам скатились слезы. Он со стоном отполз в сторонку и обессиленно пал ниц, лицом в ковер. Хотелось разрыдаться, закричать, но Алекс не в силах был даже пошевелиться. Только отсчитывал секунды, которые так болезненно долго тянулись, и, казалось, это ранило еще больше, чем осознание того, что ему со всем этим жить. С этим проклятием, которое называлось магией. Со спрятанными воспоминаниями, что всплывают во время очередного приступа. С ненавистью за свою боль, за то, что он лежит лицом в ковре и чувствует запах собственной рвоты, и этот запах для него словно знак его никчемности. Чьи-то сильные руки помогли ему подняться, дойти до кровати и улечься, а мягкий, успокаивающий шепот прохладной рукой ложился на разгоряченную голову, успокаивая боль. Лба коснулось что-то мокрое и холодное, и Алекс, простонав что-то благодарное, провалился в забытье. Он стоял посреди улицы, но это был не Иденгарден, да и вряд ли Гринхейвен вообще — на архипелаге не росло ни одного дуба, а тут их было много. Какой-то незнакомый городок, пустынный и будто неживой, несмотря на теплый летний день. Алекс не увидел ни одного человека, не чувствовал жизни в этом месте, казалось, здесь нет даже времени. Только шелест листьев и легкий ветерок, который все-таки не мог заполнить звенящую тишину этого странного места. Не зная, что ему еще делать, он пошел вперед, к домам. Страшно не было; хотя Алекс чувствовал смутную тревогу, он догадывался, что дело не в тишине. Как ни странно, даже голова не болела. Однако отчего-то тупо ныло сердце, когда он приблизился к дому, стоявшему на отшибе. — Хэй! — крикнул он. — Есть кто живой? Никто не ответил. Он со всей силы ударил в дверь; та оказалась незаперта. Обычный, ничем не примечательный дом встретил полным отсутствием звука. Жалея, что при нем нет пистолета или хотя бы ножа, он осторожно вошел. Алекс с самого начала понимал, что это не видение из прошлого, но страха это не отменяло. Не наткнется ли он на тело мамы? Не встретит ли ту, у которой так никогда и не сможет попросить прощения за то, что не защитил? Впрочем, страхи были напрасны. Алекс никого не встретил на первом этаже. Он еще немного постоял в холле, оглядываясь, потом неохотно пошел к лестнице. И только когда он поднялся на второй этаж, постоянно озираясь, до него долетели неясные звуки. Он приостановился; из ванной донесся неприятный шум, похожий на горестный вой. Скорее от желания увидеть еще хоть кого-то, чем от желания помочь, он бросился к двери ванной. Никто не кинулся на него с топором, когда он вошел. Но, оглядев комнатку, Алекс подумал, что топор в лицо был бы предпочтительнее той картины, что открылась его взору. Это был труп ребенка лет восьми-девяти. Он лежал лицом вниз, и понять, кто это, было невозможно. Алекс, поборов ужас, сделал шаг вперед, но вдруг его взгляд зацепился за огромное зеркало, из которого на него смотрело его собственное испуганное лицо. Он выдохнул с облегчением, зная, что сейчас произойдет. Сон оборвался так же внезапно, как и всегда. Не было никаких переходных эффектов, трещин в зеркале или расплывшейся реальности. Алекс распахнул глаза, не вскакивая, дыша так же ровно, как и за секунды до пробуждения. Правда, когда на еще не до конца проснувшийся мозг стала давить чужая энергия, парень все же напрягся и присел на кровати, напряженно вглядываясь в полумрак. — Без паники, — тихо произнес чей-то высокий голос. — Это я. Алекс моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. И, наконец, увидел ее: она сидела в самом изножье его кровати, поджав под себя ноги и опираясь щекой на ладонь. Он не сразу узнал гостью, хотя осознавал, что ее присутствие ему знакомо. Стараясь вспомнить имя, которое спряталось у него в памяти, Рэнделл несколько секунд рассматривал ее силуэт, затем, наконец, хрипло прошептал: — Штольц? — В ментовке фамильничать будешь, — угрюмо шепнула она. — Как себя чувствуешь? Успокоенный неуместным сарказмом Фредерики, Алекс откинулся на подушки. — Нормально. Газировка есть? — На тумбочке. Несколько глотков холодной и невероятно вкусной колы показались ему даром божьим. Напившись, он спросил, тяжело дыша: — Где Джим? — В подвале. Отвар варит для тебя. С Фредом вместе. — А ты, я так понял, вынужденная сиделка? Она смотрела на него, чуть склонив голову, и в ее глазах не было ни крохи нежности — только сухая, формальная забота человека, которого попросили, а не вызвавшегося сидеть здесь по собственному почину. — Именно. Алекс снова лег и закрыл глаза. Ощущения были неприятные, но не болезненные — пустота и странное головокружение, словно он сильно напился и теперь ловил «вертолеты». Знакомый с этим, Рэнделл устроился поудобнее и приготовился вздремнуть часик-другой, пока приступ не отпустит окончательно. Не открывая глаз, он спросил: — Который час? — Половина одиннадцатого. — Она помолчала. — Окно открыть можно? Рэнделл хмыкнул. — Нужно, мой фюрер. Фредерика что-то прошептала на немецком. Алекс почти не сомневался, что его только обматерили и пожелали сдохнуть. Затем она встала, сделала несколько неуверенных шагов к окну, но вдруг ойкнула и, судя по звуку, ухватилась за столешницу. Сам того не контролируя, Рэнделл резко присел на кровати и распахнул веки, вглядываясь в темноту. — Штольц? — Ноги затекли. Окей. В том, с каким наслаждением Фрида сделала несколько глубоких вдохов, когда открыла окно, было что-то оскорбительное. Алекс тайком принюхался, пытаясь понять, не исходит ли от него дурного запаха, но ничего не почувствовал. Штольц посмотрела на него — и вдруг улыбнулась, но не зло. — Я не поэтому, — проговорила она, словно прочитав его мысли. — Просто душно. Окна у тебя не открывали со вчерашнего дня. Алекс не нашелся, что ответить. Тишина затянулась. — Ты спишь? — спросила она через пару минут. — Нет. — Закурить можно мне? У окна буду. — Только если угостишь. Он кое-как, отмахнувшись от помощи Фредерики, встал с постели и добрел до окна, постоянно держась за стены, столешницу, стул. Уселся на подоконник и, приняв от нее сигарету и зажигалку, закурил. Сигареты она курила отвратные — яблочные, приторные, но на безрыбье и рак рыба, так что Алекс не жаловался и молча курил, разглядывая улицу за окном. На архипелаге наступила весна. Красивая, ароматная — даже сквозь дым сигарет пробивался запах черемухи — и пронзительно чистая и светлая. Алекса это бы радовало, если бы не одна маленькая неприятность: минула первая неделя апреля, а в этом месяце головные боли мучили его чаще и сильнее, чем в любой другой месяц. Он вздохнул и осторожно, чтобы не удариться затылком об косяк, откинул голову, потом взглянул на Фредерику. Какая жалость, подумал он, что с ним сейчас она, а не Фред. С ним и веселее, и спокойнее. — Худшее уже миновало. Тебе необязательно здесь оставаться. — Джим здесь быть велел, пока он сам не придет. — А долго это? От тебя веет негативом. Она помолчала, потом проговорила: — Знаешь, ты куда милее, когда спишь. — В смысле? — В смысле рот закрой и не беси меня. — Фроляйн, вы ничего не перепутали? Это как бы мой дом. — И что? — коротко спросила она, туша сигарету. — Мне замолчать? — А ты сообразительная. — Когда-нибудь и ты сможешь. Уже привыкший к ее странной манере речи, Алекс понял, что его только что назвали тупым. Но он не обиделся, только усмехнулся и слез с подоконника — и тут же понял, что не стоило ему сейчас курить: в голове зазвенело пуще прежнего, и Рэнделл осознал, что почти не чувствует ног. Он ухватился за подоспевшую Фредерику; та без лишних слов закинула его руку к себе на плечо, обхватила за торс и потащила к постели. — Уф, — выдохнула она, усаживая его. — Ну и отожрался же ты. — Когда-нибудь и ты сможешь, — пробормотал он, — только глистов сначала выведи. — Идиот. Она надавила ему на плечо, и Рэнделл, тяжело дыша, улегся. Голова кружилась так, что, казалось, комната вокруг и девушка в ней плыли, их очертания размывались в полумраке, и стало совсем неясно, где он находится. Он закрыл глаза. Фредерика вновь уселась в изножье его кровати. Тишина комнаты давила, пугала и холодила внутренности. Алекс никогда не мог ее выносить и потому либо болтал, либо слушал музыку. Но второй вариант в нынешней ситуации был худшим из любых возможных, так что Ал, укрывшись одеялом, поинтересовался: — Это ты уложила меня на кровать? — Сейчас-то? — Нет. Когда меня вырвало. Он не открывал глаз и потому ее не видел, но готов был поклясться, что она брезгливо осматривается. — Нет. Я пришла пару часов назад. До этого Джим сидел с тобой. — Понятно. Штольц не ответила. В другое время ее молчание Ал счел бы даром божьим, но теперь ему остро требовалось слышать хоть чей-то голос. — Давай поговорим о чем-нибудь? Она вздохнула, но язвить не стала. — О чем? — Не знаю. У тебя есть любимая песня? — Ага. — И как называется? — «Is This the World We Created…?». — «Queen»? — Ага. А у тебя? Алекс немного подумал. — «Every Breath You Take». — Ее вроде Стинг пел? — Ну да, когда еще был в «The Police». — Она же про сталкерство. — Ну и что, зато красивая. — Тебе нравится эта группа? — Не сказал бы. Я больше по депешникам. — По кому? — «Depeche Mode». — Я была на их концерте. Еще в Германии жила. О, вечная боль Фредерики Штольц: Германия и невозможность туда вернуться. Обычно Алекса раздражали ее сентенции о том, как же хорошо там жилось и как на архипелаге плохо вообще все, начиная от тротуарной плитки и заканчивая архитектурой. Но в этот раз он был бы рад и это выслушать, однако Фредерика молчала. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она не давила — просто висела в воздухе, как дым от их сигарет. Рэнделл вдруг понял, что его снова клонит в сон, но это уже не пугало: он знал, что проспит недолго, и сон его будет спокоен. — Ты спишь? — спросил он через минуту. — Нет. — А чего молчишь? — Думаю. — О чем? — О чикенбургере. Есть хочется очень уж. Алекс усмехнулся, ощущая, как слипаются глаза. — Бедолага. Хочешь, перебью аппетит? Меня как раз после сигаретки мутит. — Фу, боже. Улыбаясь, он прижался щекой к подушке. — Штольц, — позвал он. — М? — Если я сейчас усну, ты уйдешь? — А что? — Я понял, что наболтал на пару ножевых. Мне очень тревожно. — Не переживай, Фреда же не замокрила. — А есть за что? Он спросил, не подумав. Девушка молчала, и Алекс думал, что она не ответит на его вопрос, но вот ее голос рассек тишину: — Вопрос этот не нравится мне. Но да, есть. — А ты, оказывается, темная лошадка. — Я истинная арийка. Во мне ничего темного не может быть. Он ухмыльнулся и закрыл глаза. Сквозь дремоту слышал, как она возится, устраиваясь поудобнее, как скрипят пружины матраса. Потом ее рука поправила одеяло у его бедра. — Спи уже, — сказала она. Он хотел ответить, но мысли рассыпались. Слабость накрыла его, и он провалился в сон без сновидений. Фрида посидела еще немного, глядя на его расслабленное лицо. Потом тихонько улеглась, насколько позволяло свободное место у его ног, укрылась вторым одеялом, которое Алекс отбросил в сторону, пока метался, и задремала.