Цвет твоих касаний

Они не говорили об этом вслух. Никогда. Это было странное, молчаливое соглашение, которое сформировалось само собой, без слов, без обсуждений, без планов. Просто однажды, в пылу очередного спора, когда Лианна в очередной раз довела его до белого каления своим сарказмом и холодными расчётами, Август сделал то, чего никогда раньше не делал. Он схватил её за запястья. Резко. Сильно. Прижал к стене мастерской так, что она не могла пошевелиться. И замер. Они оба замерли. Она смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми глазами, и в них не было страха. Не было даже удивления. Было что-то другое. То, от чего у него внутри всё оборвалось. — Если… — его голос сел, и ему пришлось прокашляться. — Если я перешёл границу, скажи. И я отпущу. Она молчала. Секунду. Две. Три. — А если не перешёл? — спросила она тихо. Так тихо, что он едва расслышал. И в этот момент всё встало на свои места. --- После этого разговора не было. Всё случилось само собой, как естественное продолжение их отношений, как ещё одна грань того странного, глубокого, абсолютного доверия, которое они выстроили за эти годы. Они не называли это никак. Для Лианны слово «BDSM» было слишком клиническим, слишком медицинским, слишком не её. Для Августа оно было слишком узким, чтобы описать ту сложную, многослойную динамику, которая возникла между ними. Они называли это просто — «игры». И игры эти были строго регламентированы. Потому что Лианна была аналитиком, и даже в таких вещах ей нужна была система. — Стоп-слово — «архив», — объявила она как-то вечером, сидя на его коленях в мастерской и рисуя схемы прямо на его груди фломастером. — Если я говорю «архив», всё прекращается. Немедленно. Без вопросов. Без обсуждений. Просто останавливаешься и отходишь. — «Архив»? — Август наморщил лоб. — ПОЧЕМУ АРХИВ? — Потому что архив — это моё безопасное место. Где я могу спрятаться. Где меня никто не тронет. Логично? — ЛОГИЧНО. А если я скажу стоп-слово? — Ты? — она подняла на него глаза. — Ты контролируешь процесс. Ты не должен… — Я ДОЛЖЕН, — перебил он, и в его голосе впервые за весь разговор не было привычной громкости. Только тихая, абсолютная серьёзность. — Я ТОЖЕ МОГУ ИСПУГАТЬСЯ. Я ТОЖЕ МОГУ ПЕРЕЙТИ ГРАНИЦУ. МНЕ НУЖНО СЛОВО, ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬСЯ, ЕСЛИ Я ПОЙМУ, ЧТО ДЕЛАЮ ЧТО-ТО НЕ ТАК. Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил. — «Краска», — сказала она. — Если ты говоришь «краска», я понимаю: что-то пошло не так. И мы останавливаемся. — КРАСКА? — Краска — это твоя стихия. Твой хаос. Если она становится проблемой — значит, пора заканчивать. — ПРИНЯТО. — Он кивнул и поцеловал её в макушку. — А ТЕПЕРЬ ДАВАЙ ЗАПИШЕМ ЭТО, ЧТОБЫ НЕ ЗАБЫТЬ. Я НЕ ДОВЕРЯЮ СВОЕЙ ПАМЯТИ, КОГДА ДЕЛО КАСАЕТСЯ ТАКИХ ВАЖНЫХ ВЕЩЕЙ. — Уже записала, — она показала ему блокнот, где чётким, аналитическим почерком были выведены два слова: «архив» и «краска». С пометками. С условиями. С вероятностными исходами. — БОЖЕ, КАК Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, — выдохнул он. — ТЫ ДАЖЕ ЭТО ПРОСЧИТАЛА. — Я всё просчитываю. Это моя профессия. --- Их игры начинались всегда одинаково. С тишины. Лианна садилась в кресло в углу мастерской, скрещивала руки на груди и просто смотрела. Это был её сигнал. Её приглашение. Август, заметив этот взгляд, откладывал инструменты, снимал очки, протирал их — этот жест всегда значил, что он переключается из режима «дизайнер» в режим «только для неё». — Сегодня что? — спрашивал он, подходя ближе. — Сегодня я хочу, чтобы ты меня не слушал, — отвечала она. Он останавливался в шаге от неё. Ждал. — Поясни. — Я хочу, чтобы ты делал то, что считаешь нужным. Не спрашивая. Не дожидаясь моего согласия. Просто… брал. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, глубокое, опасное. — А если я сделаю больно? — Ты умеешь делать больно так, что это приятно. Я знаю. — А если я сделаю больно по-настоящему? — Тогда я скажу «архив». И ты остановишься. Он кивнул. Медленно. Очень медленно. И шагнул вперёд. --- В этот раз всё было иначе. Он не касался её. Сначала. Он просто стоял над ней, смотрел сверху вниз, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у неё внутри всё сжималось в тугой, сладкий узел. — Разденься, — сказал он. Голос был низким, ровным, без привычной громкости. — Медленно. Она подчинилась. Каждое движение было выверенным, почти театральным. Ткань скользила по коже, открывая её ему кусочек за кусочком. Он не помогал. Не прикасался. Просто смотрел. Когда она осталась в одном белье, он наконец шагнул ближе. Его пальцы коснулись её подбородка, приподняли лицо. — Красивая, — сказал он. — Ты знаешь, что ты красивая? — Знаю. — Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты помнила. Чтобы, когда я буду делать с тобой всё, что захочу, ты понимала: это не потому, что ты плохая. А потому, что ты — моя. Он не спрашивал. Он утверждал. И это было именно то, что ей нужно. --- Дальше был калейдоскоп ощущений. Его руки везде. Его рот везде. Его голос, шепчущий ей на ухо вещи, от которых кровь приливала к щекам и ниже. Его сила — та самая, которую он никогда не применял в обычной жизни, боясь что-то сломать, — теперь вырвалась на свободу. Он связал ей запястья ремнём от своего рабочего халата. Не туго — она могла освободиться в любой момент. Но это был символ. Знак. Она — его. Сейчас — полностью. — Считай, — приказал он, когда его ладонь опустилась на её ягодицу. Звук получился громким, хлёстким. — Вслух. — Один, — выдохнула она. Ещё удар. Сильнее. — Два. Ещё. Ещё. Ещё. Она считала, сбиваясь, задыхаясь, чувствуя, как кожа горит, как внутри всё плавится от странной, непонятной смеси боли и удовольствия. Он бил ровно, методично, как художник, наносящий мазки на холст. И каждый удар оставлял след — не только на коже, но и где-то глубже, там, где жили все её старые страхи, вся её боль, всё, что она так долго прятала. — Десять, — выдохнула она, когда он остановился. Он наклонился, поцеловал её в горящее от ударов место — нежно, почти благоговейно. — Умница, — прошептал он. — Ты справилась. Ты всегда справляешься. А потом перевернул её на спину и вошёл в неё одним резким, глубоким движением. --- После они лежали на полу мастерской, потому что до кровати не дошли. Он укрыл их обоих каким-то рулоном мягкой ткани, пахнущей льном и пылью, и прижимал её к себе так, будто боялся, что она растворится. — Как ты? — спросил он тихо. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Жива, — ответила она. — Более чем. — Больно было? — Хорошо больно. Он помолчал. Потом его рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в спутанные волосы. — Я никогда не сделаю тебе по-настоящему больно, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ЛОМАТЬ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ БЫЛА ЦЕЛОЙ. НО… — Но? — НО МНЕ НРАВИТСЯ ВИДЕТЬ, КАК ТЫ РАСПАДАЕШЬСЯ НА ЧАСТИ. А ПОТОМ СОБИРАЕШЬ СЕБЯ ОБРАТНО. ЭТО… ЭТО КРАСИВО. ЭТО СИЛЬНО. ЭТО ТЫ. Она улыбнулась в темноте. — Ты единственный, кто может меня сломать, — сказала она. — И единственный, кто может меня собрать. Ты это понимаешь? — ПОНИМАЮ. — Вот поэтому я тебе и доверяю. Несмотря на всё. Или благодаря всему. Он поцеловал её в висок, и они замолчали. В мастерской было тихо, только потрескивали угли в камине да где-то далеко шумел ночной город. — Кстати, — вдруг сказал Август, и в его голосе снова появились привычные нотки. — Я ПРИДУМАЛ НОВЫЙ ЦВЕТ! — Серьёзно? Сейчас? — СЕЙЧАС — ИДЕАЛЬНОЕ ВРЕМЯ! СЛУШАЙ: ЦВЕТ «ПОСЛЕ». НЕ «ПОСЛЕ БУРИ», КАК В ПРОШЛЫЙ РАЗ. А «ПОСЛЕ ТЕБЯ». КОГДА ТЫ УХОДИШЬ, А Я ОСТАЮСЬ И ЖДУ. ЭТО ТАКОЙ… ТЁМНО-СЕРЫЙ С ФИОЛЕТОВЫМ ПОДТОНОМ. ЦВЕТ ОЖИДАНИЯ. ЦВЕТ ТОСКИ. КРАСИВО? Лианна рассмеялась — тихо, устало, счастливо. — Ты невыносим, — сказала она. — ЗНАЮ. — Он поцеловал её в макушку. — НО ТЫ ЖЕ МЕНЯ ЛЮБИШЬ? — Люблю. — Она прижалась к нему крепче. — Хотя это, безусловно, ошибка в расчётах. — ОШИБКА В РАСЧЁТАХ — ЭТО САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ, ЧТО БЫВАЕТ В ЖИЗНИ. ПОВЕРЬ МНЕ, Я ДИЗАЙНЕР. — Ты — гениальный идиот. — А ТЫ — МОЙ САМЫЙ ЛЮБИМЫЙ ПРОСЧЁТ. Она закрыла глаза. За окном догорал рассвет. Впереди был новый день, новые миссии, новые отчёты, новые споры. Но сейчас, в эту минуту, был только он. Только его руки. Только его голос. Только его любовь — странная, громкая, безумная, абсолютная. И этого было достаточно. Более чем.