Kill me, hell me

После того странного «контракта» ничего не изменилось. Вернее, изменилось всё, но так незаметно, что Феликс мог бы подумать, будто ему всё приснилось, если бы не ледяная ясность того разговора. Именно после него Хенджин стал проявлять ту самую «доброту». Но не тупую, слащавую, а точечную. Опасную в своей точности. Например, Феликс как-то обмолвился за ужином, что с детства терпеть не может звука скрипящего пенопласта. Это была мимолётная жалоба в ответ на вопрос Минхо о самых раздражающих вещах. Хенджин молча слушал, не комментируя. Через два дня в квартиру привезли новую бытовую технику для Хенджина. Упаковку, огромную и громоздкую, складывали в прихожей. Феликс, проходя мимо, невольно скривился от предвкушения этого ужасного звука. Хенджин, заметив это, поднял руку. — Подождите, — сказал он упаковщикам. Затем взял канцелярский нож, который лежал на столе у Феликса (он всегда лежал там, это была привычка), и, не торопясь, аккуратно, по линейке, разрезал всю пенопластовую обёртку. Не скрипя, не ломая. Медленно и тихо. Потом собрал всё в мешок и вынес на лестничную клетку. Он не сказал ни слова. Не посмотрел на Феликса с ожиданием благодарности. Он просто устранил раздражитель. Как инженер устраняет помехи в системе. И Феликса от этого жеста сжало в груди сильнее, чем от любого громкого признания. Его услышали. Не просто услышали — запомнили. Или другой случай. Феликс работал над срочным заказом — реставрацией обложки старинного фолианта. Нужен был специальный клей, который делали в одной мастерской на другом конце города. Забыл заказать заранее. Паника, дедлайн, всё рушится. Он уже представлял, как придётся ехать через весь город в час пик. — Вам нужен «Кристалл-фикс», верно? Акриловый, медленного схватывания? — раздался спокойный голос с порога. Хенджин стоял, держа в руках маленький, знакомый тюбик. Тот самый. — Я видел у вас пустой на полке вчера. Угадал с маркой? Феликс только кивал, не в силах вымолвить слово. Это было не просто везение. Это было наблюдение. Внимание, направленное на его мир, на его мелкие, никем не замеченные катастрофы. — Как вы… — У меня там своя мастерская в Сеуле. Знакомые поставщики, — отрезал Хенджин, как будто речь шла о заказанной пицце. — Не благодарите. Это в рамках контракта. Я облегчаю вашу жизнь. Вы наблюдаете за моей. Он улыбнулся. И эта улыбка теперь казалась Феликсу не маской, а ключом. Ключом, который Хенджин вручал ему, позволяя подойти чуть ближе к той ночной пустоте у окна. И Феликс начал подходить. Он замечал всё больше. Как Хенджин мог часами неподвижно сидеть, уставившись в одну точку, если думал, что его не видят. Как его лицо, когда он читал какие-то сообщения, становилось не злым, а… опустошённым. Как-то раз Феликс, возвращаясь ночью из мастерской, увидел его сидящим на лавочке у подъезда. Он курил. Но не так, как курят все — затягиваясь, выпуская дым. Он просто держал сигарету между пальцев и смотрел, как она тлеет. Будто ему был важен не никотин, а сам процесс медленного, контролируемого сгорания. — Вам… не холодно? — неуверенно спросил Феликс, останавливаясь рядом. Хенджин медленно поднял на него глаза. В них не было удивления. — Холодно. Но это лучше, чем душно, — сказал он. — Садитесь. Если хотите. Феликс сел. Молчание между ними было не неловким, а густым, насыщенным. — Вы часто так? — Феликс кивнул на сигарету. — Когда становится слишком громко внутри, — честно ответил Хенджин. — Тишина снаружи помогает заглушить шум. — А какой там шум? — рискнул Феликс, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Хенджин повернул к нему голову. Уличный фонарь освещал его лицо с одной стороны, оставляя другую в глубокой тени. — Представьте пустую бетонную плиту. И на ней — одинокий металлический шарик. Он стучит. Раз. Два. Раз. Два. Без перерыва. Это и есть шум. Скучный, монотонный, доводящий до безумия. Чтобы его заглушить, нужно либо создать шум громче, либо найти полную тишину. Он говорил так, будто описывал погоду. И от этого становилось жутко. — А что будет, если шарик остановится? — прошептал Феликс. На лице Хенджина мелькнуло что-то вроде интереса. — Хороший вопрос. Не знаю. Наверное, тогда и я остановлюсь. Он встал, потушил сигарету, раздавив окурок идеально чистым движением. — Пойдёмте. Вам завтра рано. Идя за ним в подъезд, Феликс чувствовал не страх. Он чувствовал… боль. Острую, режущую жалость, которая была гораздо опаснее простой симпатии. Он смотрел на эту широкую, уверенную спину и видел за ней одинокого мальчика с металлическим шариком в пустой голове. И ему захотелось его остановить. Обнять. Сказать, что он может не быть один. Это было глупо, наивно и совершенно неизбежно. Он влюблялся. Не в идеального гостя. Не в успешного бизнесмена. Он влюблялся в эту пустоту, в эту боль, в это молчаливое страдание. Ему казалось, что если дать Хенджину достаточно тишины, достаточно этой своей, терпеливой доброты, то шарик остановится. Трещина зарастёт. А доброта Хенджина — эти точные, немые жесты — была для него доказательством. Доказательством того, что внутри этого человека есть что-то, что жаждет тепла. Что-то, что Феликс мог бы согреть. Он был как мотылёк, увидевший самый красивый, самый холодный огонь. Он ещё не знал, что этот огонь не согревает. Он лишь создаёт иллюзию тепла, чтобы сжечь всё, что к нему приблизится. А «доброта» Хенджина была не проявлением чувств. Это была стратегия. Точечная забота, чтобы вызвать доверие. Безмолвное понимание, чтобы разрушить защиту. Признание в нём «силы» — чтобы сделать его соучастником собственного разрушения. Но Феликс этого не видел. Он видел только, как одинокий человек протягивает ему сквозь толщу льда тёплую руку. И он, дурак, уже готов был схватить её, не замечая, что лёд под его собственными ногами уже давно дал трещину.