Kill me, hell me

Наступила вторая неделя. Трещина, увиденная в баре, не исчезла. Она лишь стала фоном. Феликс теперь замечал детали. Как пальцы Хенджина набирали сообщение на телефоне — резко, почти яростно, хотя лицо оставалось невозмутимым. Как его смех над шуткой Минхо был чуть отложенным, будто он сначала проверял в голове, смеяться ли вообще. Как его идеальная вежливость с соседями по лестничной клетке граничила с ледяным отстранением. Но был и другой Хенджин. Тот, что утром ставил на стол чашку с нужным количеством молока, не спрашивая. Тот, что однажды, когда Феликс в сердцах разлил растворитель для лака, молча взял тряпку и убрал, не бросив ни одного упрёка. Он был удобен. И в этой удобности таилась ловушка. Однажды вечером Минхо позвал их на просмотр какого-то старого боевика. Сидя втроём в гостиной, Феликс почувствовал внезапный приступ мигрени — давящая боль за правым глазом. Он попытался не подавать вида, но через полчаса встал, бледный. — Всё в порядке? — тут же спросил Минхо. — Просто голова. Пройдёт, — буркнул Феликс и пошёл в свою комнату. Он лежал в темноте, пытаясь заснуть, когда дверь тихо приоткрылась. В проёме стоял Хенджин. В руках у него были стакан воды и две маленькие таблетки. — Цитрамон, — тихо сказал он. — Не самое сильное, но лучше, чем ничего. — Спасибо, — прошептал Феликс, принимая таблетки. Он не спрашивал, откуда они. Хенджин был из тех людей, у кого всегда есть что нужно. — Я оставлю воду здесь. Если станет хуже, разбудите. Я не сплю. Он вышел так же тихо, как и появился. Феликс выпил таблетки, прислушиваясь к доносящемуся из гостиной звуку взрывов. Через час боль утихла. Он вышел в коридор. Минхо, видимо, уже ушёл. В гостиной горел только торшер. Хенджин сидел в том же кресле у окна, в полутьме. Он не спал. Он просто смотрел в темноту за стеклом. Зажигалки в руках не было. — Лучше? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос в тишине прозвучал громче, чем обычно. — Да. Спасибо. — Не за что. Головные боли — это от напряжения. Вы слишком много держите в себе, Феликс. Феликс прислонился к косяку. — А как ещё? — Можно выпустить, — Хенджин медленно повернул кресло, чтобы смотреть на него. Его лицо было в тени. — Есть разные способы. Кричать. Ломать вещи. Заниматься экстремальным спортом. Или… отдавать боль тому, кто может её вынести. — Это как? — Феликс попытался рассмеяться, но звук вышел скомканным. — Как исповедь, — голос Хенджина был ровным, почти гипнотизирующим. — Ты отдаёшь свою боль. А я её принимаю. Без оценок, без советов, без жалости. Я просто… контейнер. Иногда нужно опустошить свой собственный сосуд, чтобы он не лопнул. Феликс почувствовал холодок. Это было слишком интимно. Слишком странно. — Зачем вам это? — спросил он. — Мне? — Хенджин на секунду задумался, будто искал честный ответ. — Чтобы чувствовать что-то. Чужое отчаяние, чужую боль… это как острый соус для пресной еды. Это напоминает, что ты ещё жив. А ещё… — он сделал паузу, — мне интересно, на что люди способны. Какую боль они могут выдержать, прежде чем сломаться. Или какую — могут причинить. Это было откровение. Странное, пугающее. Но откровение. — И вы думаете, я могу причинять боль? — тихо спросил Феликс. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Не причинять. Выдерживать. Вы умеете выдерживать. Я это вижу. В вас есть… терпеливая глина. И я хотел бы предложить вам сделку. Он встал и сделал пару шагов вперёд, оставаясь на границе света от торшера. — Вы позволяете мне видеть вашу боль. Всю. Самую чёрную, самую постыдную. Без утайки. А я… я покажу вам свою. Не ту, что за маской. Ту, настоящую. Вы будете знать, какой я на самом деле. А я буду знать, на что вы способны. Это честный обмен. Феликс молчал. Предложение висело в воздухе, тяжёлое и манящее. Быть увиденным. Увидеть другого. Насквозь. Это звучало как самое страшное и самое желанное, что могло с ним случиться. — Это не… не про дружбу? — с трудом выдавил он. Уголки губ Хенджина дрогнули. Это не было улыбкой. — Нет. Дружба — это слишком неопределённо. Это — контракт. Чёткий. Прямой. Без ложных ожиданий. — А если я не выдержу того, что увижу? — прошептал Феликс. — Тогда контракт будет расторгнут. Без последствий. Вы просто выйдете из игры. — Хенджин смотрел на него неотрывно, его глаза в полутьме казались чёрными. — Но я думаю, вы выдержите. Вы сильнее, чем кажетесь. И в этот момент Феликс, который всегда избегал риска, который прятался в тишине своей мастерской, почувствовал что-то новое. Острый, опасный интерес. Желание заглянуть в эту пропасть. Желание быть тем, кто сможет её вынести. Он медленно кивнул. — Хорошо. Хенджин не улыбнулся. Он лишь слегка склонил голову, как будто принимая деловое соглашение. — Отлично. Тогда начнём завтра. После работы. Здесь. Он развернулся и ушёл в свою комнату, оставив Феликс стоять в полутьме гостиной. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Он только что согласился на сделку с дьяволом. Или с ангелом-разрушителем. Или просто с самым одиноким человеком, которого когда-либо встречал. Он не знал, что «завтра» станет первым днём конца. Что «увидеть боль» Хенджина будет означать принять в себя яд, от которого нет противоядия. Что контракт окажется не взаимным исцелением, а медленным, изощрённым самоубийством вдвоём. Он лёг в постель, глядя в потолок, и думал о надписи на зажигалке: «Что сломано, того не починить». Он думал, что Хенджин говорит о себе. Он ещё не понимал, что это — диагноз для них обоих.