Kill me, hell me

Тот пропущенный Хенджином вечер стал не разовой аномалией, а первой протоптанной тропкой в новый паттерн. Он начал задерживаться «по работе» всё чаще. Иногда возвращался под утро, иногда — лишь к полудню следующего дня, сославшись на раннюю встречу. И каждый раз у него находилось идеальное, логичное объяснение: форс-мажор на объекте, клиент из другого часового пояса, срочная командировка на сутки. Но Феликс замечал детали, которые не сходились. Отсутствие сумки для ноутбука в ту ночь, когда он якобы засиделся в офисе. Едва уловимый, чуждый запах духов в прихожей — не тех цитрусово-холодных, что были привычны, а сладковатых, тяжёлых. И главное — глаза. В эти утра глаза Хенджина были не просто уставшими. Они были… присутствующими. Будто он вернулся не с работы, а с поля битвы, внутренней или внешней, где одержал какую-то мрачную, личную победу. Феликс не спрашивал. Он боялся. Боялся разрушить тот хрупкий мост «на ты», который между ними возник. Боялся, что прямой вопрос заставит Хенджина снова надеть маску и отдалиться. А отдалиться теперь было равносильно малой смерти. Потому что Феликс уже не представлял своё утро без этого молчаливого присутствия на кухне, без общей, безопасной тишины. Но однажды терпение лопнуло. Хенджин не появился две ночи подряд. На сообщения не отвечал. Минхо, дозвонившийся до него, лишь отмахнулся: «Да он в аврале, проект горит, ты же знаешь, какой он трудоголик». На третье утро дверь открылась. Хенджин вошёл. Не бледный, а, наоборот, с нездоровым румянцем на скулах, будто от мороза или от гнева. В его движениях не было обычной выверенной плавности. Он сбросил куртку, и та грубо упала на пол. Поведение не его. Совсем не его. Феликс встал из-за стола. Его сердце бешено колотилось. — Хенджин? Всё… всё хорошо? — Прекрасно, — ответил тот, не глядя. Его голос был хриплым, с металлическим отзвуком. Он прошёл на кухню, налил себе воды прямо из-под крана, выпил залпом. — Абсолютно прекрасно. Мир в ажуре. — Ты… не отвечал, — тихо сказал Феликс, чувствуя, как его собственная тишина, его терпение начинает оборачиваться против него. Это было унизительно — стоять тут и выпрашивать внимание. — Было не до того, — коротко бросил Хенджин. Он повернулся, и впервые за всё время его взгляд был не изучающим, не усталым, а откровенно презрительным. — Тебе что, нужно было отчитаться о каждом моём шаге? Мы что, пара? Я тебе что-то должен? Слова ударили, как пощёчина. Феликс отшатнулся, физически почувствовав боль. — Нет… Я просто волновался. — Не надо, — Хенджин резко махнул рукой. — Не трать на меня эмоции. Я не стою того. Я вообще ничего не стою, разве не понятно? Это была не злость. Это была горечь. Та самая, что он носил в себе, теперь выплеснулась наружу и обожгла Феликса. — Что случилось? — прошептал Феликс, делая шаг вперёд, вопреки всему. Его рука сама потянулась, чтобы коснуться его плеча. Хенджин отпрянул, как от огня. — Не трогай меня. — Он выдохнул, провёл рукой по лицу, и маска на мгновение дрогнула, показав за ней что-то измученное и потерянное. — Просто… оставь меня в покое, Феликс. Ты слишком хорош для всего этого. Для меня. Он развернулся и ушёл в свою комнату, громко щёлкнув замком. Феликс остался стоять один посреди гостиной, с ощущением, будто его вывернули наизнанку. Боль, страх, обида — всё смешалось в один ком. Но сильнее всего была та самая опасная жалость. Он видел не агрессию. Он видел боль. И его первым порывом было не защититься, а исцелить. Он подождал час. Потом подошёл к двери и тихо постучал. — Хенджин? Я… я принёс тебе чаю. И таблеток от головы. На всякий случай. Молчание. Потом щелчок замка. Дверь приоткрылась. Хенджин стоял на пороге. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута. Выглядел опустошённым. Тот презрительный огонь в глазах потух, оставив после себя пепелище. — Зачем? — спросил он тускло. — Потому что тебе плохо, — просто сказал Феликс, протягивая кружку. Хенджин взял её. Его пальцы слегка дрожали. — Ты идиот, — произнёс он беззлобно. — Настоящий идиот. Почему ты не выгонишь меня? Почему не скажешь, чтобы я убирался к чёрту? — Потому что я тебе верю, — выдохнул Феликс. Это была правда. Искажённая, слепая, но правда. Хенджин замер. Он смотрел на Феликса долгим, невыносимым взглядом. Потом его губы дрогнули в чём-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой. — Это твоя первая ошибка, — тихо сказал он. — И последняя, которую я позволю тебе сделать по доброте душевной. Он отпил глоток чая, кивнул и снова закрыл дверь. Но на этот раз замок не щёлкнул. Феликс отступил, прижав ладони к лицу. Он был в смятении. Но в этом смятении была и странная надежда. Он задел что-то настоящее. Пробил лёд. И даже если из трещины хлынула грязь и боль, это было честно. Ему казалось, что теперь, после этого срыва, они станут ближе. Что Хенджин, показав своё дно, позволит ему помочь. Он не понимал, что только что прошёл первое испытание. Что его готовность принять эту ядовитую вспышку и ответить на неё заботой была для Хенджина зеленым светом. Сигналом, что этот человек, этот «тихий свидетель», выдержит всё. Что его можно бить, а он не сломается. Что его можно ранить, а он не уйдёт. Хенджин не видел в этом любви. Он видел выносливость. И для человека, который проверял мир на прочность, это было самым ценным и самым опасным качеством, которое только можно найти в другом. Теперь игра менялась. Тестовая фаза подходила к концу. Скоро начнётся основная часть эксперимента, где доброта будет не наградой, а инструментом. А «ты» — не признаком близости, а способом нанести удар наверняка. Феликс же продолжал верить, что лечит рану. Он не знал, что просто согласился стать живой повязкой для ножа.