Kill me, hell me

После того утра всё как будто вернулось на круги своя. Хенджин снова стал идеальным сожителем: вежливым, точным, почтительным. Но что-то сломалось. Вернее, что-то было намеренно отстёгнуто. Теперь, когда он приходил под утро, он не оправдывался. Он просто входил, молча кивал Феликсу, если тот не спал, и шёл в душ. Запах чужих духов, тяжёлый и стойкий, теперь не пытался выветрить. Он висел в прихожей, как немой укор, как граница, которую Феликс боялся пересечь вопросом. «Контракт». Феликс всё чаще вспоминал это слово. Он наблюдал. Как и было условлено. И видел теперь не просто трещины, а целые провалы. Хенджин мог сидеть за ужином, механически пережёвывая пищу, и его взгляд был направлен куда-то сквозь стену, в какую-то внутреннюю пустоту, куда Феликсу доступа не было. Иногда он ловил на себе его взгляд — изучающий, холодный, будто Хенджин замерял его уровень боли, его терпение, как врач замеряет пульс умирающего. А потом случилось «оно». То, что Феликс позже будет вспоминать как точку невозврата. Минхо уговорил их на субботний выезд за город, на барбекю с друзьями. Хенджин согласился легко, даже оживлённо. Казалось, ему нравилась идея. Он был душой компании — шутил, помогал жарить мясо, разливал напитки. И он был неотрывно внимателен к Феликсу. Подкладывал ему лучшие куски, следил, чтобы у того всегда был напиток в стакане, отгонял назойливых комаров. Всё так, как в первые дни. Феликс начал расслабляться, думать, что кошмарное утро было просто сбоем. Позже, когда стемнело и компания раскололась на группы, Феликс пошёл в дом за ещё одним пледом. Проходя мимо полуоткрытой двери в кабинет хозяина, он замер. Из комнаты доносились голоса. Низкий, уверенный голос Хенджина. И женский смех — тот самый, сладкий и натянутый, который он слышал в баре. — …не стоит так делать, — говорил Хенджин, и в его тоне была привычная, лёгкая насмешка. — Он может подумать, что ты ревнуешь. — А я и ревную! — девушка играла, голос был близко, будто она прикоснулась к нему. — Ты весь вечер только на него и смотришь. На этого своего… тихого соседа. — Он не просто сосед, — поправил Хенджин, и в его голосе появились новые, опасные нотки — что-то вроде собственнического удовлетворения. — Он… мой проект. Чистый холст. Интересно, что на нём получится, если рисовать самой чёрной краской. Феликс прилип к стене, леденя от ужаса. Его сердце билось так, что, казалось, было слышно в тишине коридора. — Жестоко, — фыркнула девушка, но в её голосе не было осуждения. Был интерес. — Это не жестокость. Это… эксперимент. Он сам согласился. Он хочет видеть настоящего меня. Ну что ж, — пауза, звук шагов, будто Хенджин подошёл к окну. — Скоро он увидит. И мы узнаем, насколько крепок его хрупкий мир из бумаги и тишины. Больше Феликс не слышал. Он отшатнулся, спотыкаясь, побежал прочь из дома, на улицу, в холодную темноту. Его тошнило. «Проект». «Холст». «Эксперимент». Каждое слово впивалось, как игла. Он был дураком. Слепым, наивным дураком, который принял холодный расчёт за тепло, а хирургический интерес — за любовь. Он не помнил, как добрался до общей поляны. Огонь костра резал глаза. Хенджин уже был там, сидел на бревне, спокойный, улыбающийся. Увидев Феликса, он поднял бровь. — Всё в порядке? Ты выглядишь бледным. — Я… я уезжаю, — выдавил Феликс, хватая свою куртку. Голос дрожал. — Мне нехорошо. — Я поеду с тобой, — тут же встал Хенджин, без тени сомнения. — Нет! — вырвалось у Феликса резче, чем он хотел. — Останься. Развлекай… свой «проект». Он увидел, как глаза Хенджина сузились на долю секунды. Не удивление. Интерес. Точно такой же, каким он описал его в кабинете. Всю дорогу обратно в такси Феликс молчал, глядя в окно, чувствуя, как внутри всё рушится. Хенджин не пытался заговорить. Когда они вошли в квартиру, Феликс направился прямо в свою комнату. — Феликс. Он обернулся. Хенджин стоял посреди гостиной, сняв куртку. Его лицо было серьёзным. — Ты что-то услышал. Это не был вопрос. — Да, — прошептал Феликс. Больше сил не было. — Я услышал. «Проект». «Холст». Это я? — Да, — так же прямо ответил Хенджин. Он сделал шаг вперёд. — И это не оскорбление. Это самый честный комплимент, на который я способен. Ты — самый интересный вызов, который встречался мне за долгое время. — Так это… игра для тебя? — голос Феликса сорвался. — Нет, — Хенджин покачал головой. Его глаза горели тем самым холодным, хищным огнём. — Это наша реальность. Ты хотел видеть меня настоящим? Настоящий я — именно такой. Мне скучно. Мне больно. И единственный способ чувствовать что-то — это создавать боль, контролировать её, наблюдать за последствиями. Ты согласился быть рядом. Ты согласился смотреть. Вот я и показываю. Он подошёл ещё ближе, теперь они стояли вплотную. — Ты можешь сейчас уйти. Сломать контракт. И я уйду из твоей жизни навсегда. Или… — он сделал паузу, и в ней была смертельная тишина, — или ты принимаешь правила. Ты принимаешь меня таким. И мы идём до конца. Чтобы увидеть, что получится. Феликс смотрел в эти глаза, в эту бездну. Он чувствовал отвращение. Ужас. Но под этим — порочное, всепоглощающее любопытство. И та самая, непобедимая жалость. Этот человек был болен. И он, Феликс, был единственным, кто это видел. Кто знал. Оставить его сейчас — всё равно что бросить раненого зверя умирать в одиночестве. — Что значит «до конца»? — едва слышно спросил он. — До того момента, пока один из нас не сломается окончательно, — честно сказал Хенджин. — Пока ты не возненавидишь меня по-настоящему или… пока я не устану от игры. Это и будет концом. Это было безумием. Самоубийством. Но Феликс был уже в сети. Любовь, которую он чувствовал, переплелась с болью, жалостью и тем самым опасным интересом, который он сам боялся в себе признать. Уйти сейчас — означало признать своё поражение. Остаться… остаться означало войти в самый ад, но с единственным человеком, который его по-настоящему видел. Он закрыл глаза. — Хорошо, — выдохнул он. — До конца. Хенджин не улыбнулся. Он лишь медленно кивнул, как генерал, принявший присягу нового солдата. — Отлично. Тогда запомни, Феликс. С сегодняшнего дня всё, что я делаю — это часть эксперимента. Часть меня. И ты будешь это принимать. Потому что ты сам этого захотел. Он развернулся и ушёл в свою комнату. На этот раз замок щёлкнул громко и чётко. Феликс остался стоять в темноте. Он только что подписал себе приговор. Но в его опустошённой груди, среди обломков доверия и боли, уже теплился странный, больной огонёк. Огонёк ожидания. Он был «холстом». Так пусть же на нём нарисуют самую страшную и самую правдивую картину. Пусть убьют в нём того наивного дурака, который верил в доброту. А что родится из этого пепла… он боялся даже думать. Первая кровь договора была пролита. Теперь война начиналась по-настоящему.