Kill me, hell me

Дно, как оказалось, не было твёрдым. Это была трясина. И они в неё погружались медленно, почти не сопротивляясь. Тот поцелуй при Минхо стал последним актом приглашения в ад. Теперь всё было дозволено. И они пользовались этой свободой с мрачной методичностью. Хенджин перестал выходить на работу. Вернее, он делал вид, что работает удалённо, но большую часть времени просто находился в квартире, наблюдая. Он наблюдал, как Феликс пытается жить обычной жизнью: заваривает чай, моет посуду, листает книгу. И каждый раз находил способ встряхнуть этот хрупкий порядок. Мог вылить свежезаваренный чай в раковину на его глазах: «Он уже остыл». Мог взять книгу из его рук и бросить её на диван: «Ты её уже три раза перечитываешь. Это мазохизм». Это были не вспышки ярости. Это были холодные, расчётливые акты разрушения ритуала. Он уничтожал опоры, за которые Феликс цеплялся, чтобы оставаться в здравом уме. Феликс же, со своей стороны, научился новой форме сопротивления — абсолютной пассивности. Он перестал реагировать. Совсем. Если Хенджин кричал — он молчал. Если Хенджин пытался его спровоцировать, трогал его вещи, говорил гадости — Феликс смотрел сквозь него, будто того не существовало. Это сводило Хенджина с ума больше всего. Ему нужна была отдача. Трещина. А Феликс стал гладким, как зеркало, отражая его собственное безумие обратно в него. Это привело к первой настоящей, физической вспышке. Хенджин, разъярённый его молчанием, схватил Феликса за плечи, встряхнул и толкнул о стену. Не сильно, но достаточно, чтобы голова мягко стукнулась о бетон. — Заговори! — его голос сорвался на крик, в нём впервые зазвучала неконтролируемая ярость. — Заговори, чёрт тебя побери! Ненавидь меня! Плюнь мне в лицо! Феликс, прижатый к стене, лишь медленно поднял на него глаза. В них не было страха. Была… усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Зачем? — тихо спросил он. — Ты всё равно не услышишь. Хенджин отшатнулся, будто его ударили. Он смотрел на Феликса, на этого призрака, которого сам же и создал, и в его глазах мелькнул настоящий, животный ужас. Не от содеянного. От результата. Он добился своего. Он убил в Феликсе всё живое. И теперь перед ним была лишь пустая оболочка, и в её молчании было больше осуждения, чем в тысяче криков. С той минуты что-то переломилось в самом Хенджине. Его холодная жестокость сменилась чем-то иным — почти отчаянной, болезненной навязчивостью. Он стал преследовать Феликса по квартире, не для того чтобы причинить боль, а будто пытаясь нащупать в нём жизнь. Мог сесть рядом, когда тот смотрел в окно, и просто смотреть на него. Мог в два часа ночи разбудить его и спросить: «Ты ещё дышишь?». Это было страшнее агрессии. Это была агония палача, который понимает, что загубил не просто жертву, а единственного свидетеля своего существования. И тогда Феликс, наконец, совершил свой ответный ход. Самый тихий и самый страшный. Он перестал есть. Не как протест. Не как голодовку. Просто… перестал испытывать голод. Он мог сидеть перед полной тарелкой, которую ставил Хенджин (теперь он ставил их каждый день, с маниакальным упорством), и просто смотреть на неё. Хенджин сначала кричал. Потом умолял. Потом пытался кормить его насильно. Феликс не сопротивлялся. Он просто позволял еде стекать по подбородку, не глотая. Его глаза были пусты. В одну из таких сцен, когда Хенджин, уже почти в истерике, тряс его, требуя проглотить хоть кусок, Феликс наконец заговорил. Голосом, похожим на скрип ржавой двери. — Зачем? Чтобы продлить это? — Он медленно обвёл взглядом квартиру, эту их общую клетку. — Чтобы дать тебе больше времени… чтобы ты закончил то, что начал? Ты уже всё сделал. Убил. Осталось только умереть. Не мешай. Хенджин замер. Всё его существо будто обрушилось внутрь себя. Он отпустил Феликса, отступил. Его лицо стало пепельно-серым. — Ты… ты хочешь умереть? — Нет, — честно ответил Феликс, и это было страшнее «да». — Я просто перестал хотеть жить. Есть разница. Это был конец. Хенджин увидел его — настоящее, неприкрытое дно. Не дно скандалов, измен, боли. Дно равнодушия. Феликс не ненавидел его. Не любил. Не боялся. Он просто перестал. И в этом «перестал» было больше силы, чем во всех его прошлых терпениях. Хенджин вышел из квартиры. Он ушёл и не возвращался три дня. Феликс не двигался с дивана. Он пил воду из-под крана, когда тело начинало требовать, и снова возвращался в состояние небытия. Он был похож на растение, медленно увядающее в тёмном углу. На четвёртый день дверь открылась. Вошёл Хенджин. Он был небритым, в мятой одежде, пахнул перегаром и улицей. Но в его глазах была странная, пугающая ясность. Он подошёл к дивану, сел на пол рядом, спиной к Феликсу, будто не решаясь смотреть на него. — Я ходил к Минхо, — тихо сказал он. — Попытался всё объяснить. Он вызвал на меня полицию. Потом выгнал. Он сказал… сказал, что я монстр. И что ты стал таким же. Феликс молчал. — Я всё обдумал, — продолжил Хенджин, его голос дрогнул. — Ты прав. Я убил. Я убил в тебе всё светлое. И теперь… теперь я должен тебя исцелить. Или хотя бы попытаться. Он обернулся. В его руке был не нож, не таблетки. А ключи от машины. — Вставай. Мы уезжаем. — Куда? — безразлично спросил Феликс. — Не знаю. Просто уедем. Отсюда. От всего этого. Пока не найдём место, где воздух не будет пахнуть нашей гнилью. Это был не жест отчаяния. Это было признание поражения. Хенджин, архитектор этого ада, сам поднял белый флаг. Он понял, что игра проиграна, потому что выиграть в ней было невозможно. Осталось только бегство. Или последний, отчаянный жест — попытка начать всё с чистого листа, зная, что лист уже испачкан кровью и слезами насквозь. Феликс смотрел на него. На этого сломленного, жалкого человека, который когда-то казался ему богом и демоном в одном лице. И в его опустошённой груди что-то дрогнуло. Не надежда. Слишком поздно для надежды. Но… любопытство. Что будет, если они попробуют? Если они сбегут от последствий своего же эксперимента? Смогут ли они? Или гниль уже въелась слишком глубоко, и они просто потащат её с собой, как могильный плитняк? Он медленно, с трудом, поднялся с дивана. Его ноги почти не держали. — Хорошо, — прошептал он. — Уедем. Это не было прощением. Не было примирением. Это было просто следующим шагом в их общем падении. Но теперь они падали вместе, держась друг за друга не из любви, а из того единственного, что у них осталось — взаимного, полного понимания того, кем они друг для друга стали: и палачом, и жертвой, и единственным свидетелем собственной гибели. Они собрали две сумки в полной тишине. Не оглядываясь на сломанный мольберт, на разбитые чашки, на невыносимую тишину квартиры, которая стала им склепом. Они вышли и сели в машину. Куда? На север, на юг, на запад — неважно. Важно было, что они ехали. Прочь. Но Феликс, глядя в боковое зеркало на удаляющийся родной подъезд, знал. Они не сбегут. Они везли ад с собой. В своих головах. В своих сердцах. В этом молчании, что висело между ними теперь, — не мирное, а мёртвое, как после битвы. Они ехали не к исцелению. Они ехали к эпилогу.