Kill me, hell me

Игра перестала быть игрой. Она стала их языком. Устным, письменным, тактильным. Каждый день — новый урок, новый способ сказать «ты существуешь для меня» через причинение вреда. Урок первый: молчаливое присутствие. Хенджин мог привести кого-то в гостиную и устроиться с ним на диване, пока Феликс работал за своим столом в углу. Он не делал ничего откровенного. Просто сидел, обняв за плечи незнакомца, вёл тихий разговор, смеялся тем своим лёгким, фальшивым смехом. И Феликс должен был сидеть и слушать. Слушать, как его пространство, его воздух, его тишина заполняются чужим присутствием, санкционированным Хенджином. Это было пыткой вниманием. Или его отсутствием — потому что Хенджин при этом никогда не смотрел на Феликса. Он просто позволял ему быть свидетелем. Это было унизительнее, чем если бы он его выгнал. Урок второй: дарение с дыркой внутри. Хенджин начал дарить подарки. Красивые, дорогие, бессмысленные. Роскошный шарф из кашемира, когда на улице стояла жара. Дизайнерские часы, хотя Феликс носил только старые механические, доставшиеся от деда. Каждый подарок был идеален и совершенно не подходил. Это было послание: «Я тебя изучаю, но мне нет дела до того, кто ты на самом деле. Я дарю тебе то, что хочу дарить. Ты — сосуд». Феликс принимал их молча. И носил этот кашемир в тридцатиградусную жару, выходя в магазин. Потому что это был ярлык. Клеймо собственности. Урок третий: хрупкость. Однажды Феликс зашёл в свою комнату и обнаружил, что его старый мольберт, тот самый, с которым он переехал в первую свою студию, сломан. Ножка аккуратно надломлена у основания. Не разбита вдребезжи, а именно надломлена — так, что стоять он больше не мог, но и выбросить было жалко. Рядом лежала новая, блестящая, профессиональная тренога. И записка от Хенджина: «Старое всегда уступает место новому. Выброси хлам». Феликс сел на пол и просидел так дотемна, гладя надломленную деревяшку. Это было не просто уничтожение вещи. Это была демонстрация силы. «Вот что я могу сделать с тем, что тебе дорого. Аккуратно, без шума. И заменить на своё. И ты даже не возмутишься». И Феликс не возмущался. В нём что-то перегорело. Он больше не плакал. Он смотрел. Его глаза, когда-то светлые и живые, стали плоскими, как озёрная гладь в безветрие. Он стал идеальным наблюдателем. И это, кажется, начало бесить Хенджина. Ему нужна была реакция. Отдача. Признак того, что его «эксперимент» работает. А Феликс просто… существовал рядом. Как мебель. Переломный момент наступил в дождливую субботу. Минхо, давно чувствовавший, что что-то не так, но боявшийся спросить прямо, вломился к ним с пиццей и требованием «вернуть старого брата». Он шутил, трещал, пытался растормошить Феликса. Тот лишь улыбался бледной, ничего не выражающей улыбкой. Хенджин наблюдал за этим с дивана, с чашкой чая в руках, с тем самым знакомым, холодным интересом в глазах. И тогда Минхо не выдержал. — Да что с тобой, Феликс? Ты как зомби! — он тряхнул его за плечо. — Он что, колдует над тобой? — кивок в сторону Хенджина был резким, обвиняющим. Феликс ничего не ответил. Он просто посмотрел на Хенджина. И в этом взгляде было что-то новое. Не мольба, не отчаяние. Была передача. Как будто он говорил: «Твой ход. Докажи ему, что ты тут главный». Хенджин медленно поставил чашку. Встал. Подошёл. И без всякого предупреждения, на глазах у ошарашенного Минхо, взял Феликса за подбородок и поцеловал. Жёстко, властно, почти болезненно. Это не был поцелуй любви или страсти. Это была метка. Акт утверждения власти. Минхо ахнул. Феликс не сопротивлялся. Он стоял, неподвижный, принимая это, как принимал всё остальное. Когда Хенджин отпустил его, на его губах выступила капелька крови — он прикусил её сам, от неожиданности или от чего-то ещё. — Вот видишь, — тихо сказал Хенджин, обращаясь к Минхо, но глядя в глаза Феликсу. — Никакой магии. Просто договорённость. Он мой. И то, что происходит между нами, касается только нас. Уяснил? Минхо, бледный, смотрел то на одного, то на другого. В его глазах был ужас. Но был и страх. Страх потерять и брата, и лучшего друга. Он отступил, заторопился, что-то пробормотал про срочное дело и почти выбежал из квартиры. Дверь захлопнулась. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только стуком дождя в окно. Хенджин всё ещё смотрел на Феликса. — Ну? — спросил он. — Ты позволил мне унизить тебя перед твоим братом. Почему? Феликс медленно поднял руку, стёр каплю крови с губы. Его глаза были по-прежнему пусты. — Потому что это правда, — сказал он тихо, но чётко. — Я твой. И ты мой. Мы принадлежим этой боли. Только ей. Впервые за много дней на лице Хенджина появилось выражение, близкое к настоящему, неконтролируемому удивлению. Потом оно сменилось чем-то вроде жадного, хищного восторга. — Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то ты это понял. Он протянул руку, не чтобы ударить, а почти ласково провёл пальцами по щеке Феликса, по тому месту, где когда-то текла его слеза. — Тогда идём до конца, Феликс. До самого дна. Посмотрим, что останется, когда от нас смоет всю эту грязь и ложь. Феликс кивнул. Внутри него не было ничего. Ни страха, ни надежды. Была только холодная, ясная уверенность. Он прошёл точку, где можно было повернуть назад. Теперь оставался только путь вниз. И он был готов. Потому что в этой свободной воле падать и заключалась его последняя, извращённая победа. Он не был жертвой. Он был добровольцем. И Хенджин, его палач и его единственный спутник, наконец-то увидел в нём равного. Не по силе, а по принятию правил ада. Теперь они были одним целым — болезнью и носителем, палачом и мучеником, заключёнными в одной клетке из собственного создания. А за окном лил дождь, смывая с города пыль, но не в силах смыть ту грязь, что они так тщательно взрастили в четырёх стенах этой квартиры.