Стремянка

Тори жует щеки, кусает губы. Она никогда не была коротышкой. Чуть ниже среднего — да, наверное. Но вполне достаточно, чтобы не комплексовать, смотреть на собеседников сверху вниз и набирать мышечную массу быстрее, чем эти долговязые — биология, мать её. Но смотреть на неё — сверху вниз — не получалось ни при каком раскладе. Потому что Матильда — это катастрофа вертикального масштаба. Охренеть какая высокая. Не «выше», не «чуть длиннее». А так, что шея ноет, пока до лица доберёшься взглядом, и хочется придвинуть табуретку, сделав вид, что так и было. Тори пробует разные стратегии. Встать на носочки — минус икры, плюс ноль сантиметров. Надеть ботинки с платформой потолще — спасибо, теперь она просто агрессивный гном. Залезть на бордюр — «Тори, ты чего там застряла?» — да пошла ты, Матильда, это тактическая высота. Самое обидное — когда Матильда наклоняется. Вот это вот её фирменное: «А? Что ты сказала?» — и склоняется ближе, волосы падают вперёд, лицо оказывается на расстоянии дыхания. И всё. Конец. Фаталити. У Матильды идеальная осанка. Прямая спина, плечи развернуты, подбородок чуть вверх — будто её с детства учили ходить с книгой на голове. Но портит она её регулярно. Потому что, чтобы общаться с такой, как Тори, на равных, ей надо либо сложиться в три погибели, либо реально присесть. Да-да, Тори не преувеличивает. Одни Матильдины ноги чего стоят. Икры тонкие, как будто их кто-то выточил. Коленки острые — стратегическое оружие ближнего боя. Чулки сидят идеально, не морщатся, не сползают — будто на неё пошиты. А длина… Длина — это вообще запрещённый приём. Смотришь — и ощущение, что они начинаются где-то в стратосфере, а заканчиваются уже в другом часовом поясе. И как к ней до сих пор не подошёл какой-нибудь крутой-богатый-ахуенно-красивый мужик с обложки глянца и не сказал: «Детка, ты 90-60-90 с бонусным DLC в виде роста. Прыгай в мой позолоченный лимузин, поедем на ковровую дорожку, я сделаю из тебя модель, бренд, икону, налоговую льготу». Лично Тори, став таким богатым выблядком, уже бы вручила Матильде контракт, букет роз и страховку на коленки. Грех такому пропадать. Она просто прокусывает губу до металлического привкуса и представляет, как эти греховно длинные ноги цокали бы по подиуму. Как блестели бы от дорогого капрона со стразами ебучего «Сваровски», как весь зал пялился. И как чётко, ровно, без лишней суеты давили бы Тори на грудь. Вот же… Перебор. Заново. Не подиум. Просто как эти бёдра — подтянутые, невозможные — качаются при ходьбе. Как ткань юбки едва заметно двигается. Как подчёркиваются изгибы белым бельём от «Виктории Сикрет». Как бы сжимают голову Тори, когда их хозяйка громко конча… Да твою мать. Она отворачивается, смотрит куда угодно — на витрину, на асфальт, на небо. Лишь бы не вниз. Лишь бы не туда, где у неё резко начинается нехватка кислорода и заканчивается рациональное мышление. Потому что ещё секунда — и её фантазия окончательно перейдёт в режим «ночной безлимит». Одно дело — когда Матильда высокая. И совсем другое — когда эта высота ещё и наклоняется ближе. И улыбается. И вообще не понимает, какой пиздец она творит. Тори сглатывает. — Ты что-то сказала? — невинно спрашивает Матильда сверху. Нет, Матильда. Это не я сказала. Это мой мозг решил устроить внутренний показ мод с рейтингом 18+. Она наклоняется. Ставит руки на колени, чуть приседает и склоняет голову к плечу — абсолютно щенячий жест. Отлично, да. Замечательно. Отметьте в бланке «парафилии» для Тори ещё и зоофилию — ну чтоб было. Солнце освещает Матильду сзади, ореолом очерчивая края её фигуры. Рыжие волосы на этом фоне кажутся почти жёлтыми — яркими и светлыми. Веснушки похожи на россыпь мака на светлой аппетитной булочке. На ней лёгкая фиолетовая майка и шорты. Взгляд Тори панически скачет от лица к груди, к ногам. Лицо — потому что надо смотреть в глаза, когда болтаешь. Грудь — потому что перед носом буквально. Ноги — потому что, о боги, ну вы видели эти ноги? Поэмы Тори пока писать не умеет, но по этим невозможным ступням в зелёных босоножках можно было бы сочинить эпос. С прологом, трагедией, падением империй и обязательным посвящением «той самой». «Той самой рыжей бестии, от чьих ног я бы предпочла умереть». Или «Той самой, которой я втайне чищу обувь». Или «Той самой, из-за которой я напрочь откинула мысль, что девушки ниже 190 могут быть так же прекрасны». Боже, прекрати. У Тори — армия, амбиции и репутация человека, который не падает ниц перед чьими-то босоножками. Для поэм тем более нет места. Матильда заправляет выпавшую прядь за ухо. Переминается с ноги на ногу. Подаётся вперёд — затекла спина. И смотрит так, совершенно невинно, как будто не она только что устроила локальный апокалипсис в голове Тори. Как же это всё-таки глупо. Тори абсолютно не в порядке. Её внутренний голос только что предложил написать оду чужим ступням, а это, если подумать, уже клинический случай. Отвлечение на окружающий мир тоже не помогает — все нити размышлений упорно ведут к этой высокой рыжей башне, и Тори теряется окончательно. Вот, пожалуйста: погода хорошая. Птички поют. Цветочки цветут. Мир прекрасен, стабилен, экологичен. Посмотри вверх. Там — бюст, обрамлённый тонкой майкой, и кромка кружева, которая вообще-то не имеет права так выглядывать. Нет, стоп. Выше. Выше должны быть ветви деревьев. Красивые. Зелёные. Поэтичные. Но мозг Ларссон упрямо фиксирует не листья, а рыжий ореол волос на солнце. Ладно. Тогда вниз. Внизу — асфальт, изрисованный мелками. Детские каракули, солнца, домики, кривые сердечки. А мозг? Босоножки. Именитый бренд. Тонкие ремешки. Ярко-зелёный педикюр с блёстками. Асфальт? Нет, не слышали. Ну да. Тори никогда не была ценителем чего-то эфирного и поэтичного. Природа, искусство, метафоры — это всё для людей с устойчивой психикой. У неё же сейчас весь культурный багаж свёлся к одной простой мысли: «Хочу». — Ты зависла, — мягко замечает Матильда. Тори моргает. Да, зависла. Как старый компьютер с Windows XP, когда открываешь слишком много вкладок. А вкладка, по сути, одна. И называется она: «Рыжая башня и почему это вообще законно». Матильда чуть привстаёт — устала. А Тори, пытающаяся разобраться с ебанутыми голосами в своей голове, резко спохватывается. Что-то щёлкает — не романтично, не нежно — щёлкает, как предохранитель. А нет. Стоять. Механическая рука — ярко-красная, немного дымящаяся от перегрева, со скрипучими сервоприводами — тянется вперёд и резко, неожиданно агрессивно даже для самой Тори, хватает Матильду за вырез майки. Матильда издаёт короткий удивлённый визг и буквально падает обратно вниз на Тори, едва устояв в полуприседе. Слишком близко. И вот теперь они на одном уровне. Нос к носу. Тори чувствует, как её собственное сердце делает кульбит. — Сиди, — выдыхает она, сама не до конца понимая, приказ это или просьба. Тори густо краснеет. Черт, с Матильдой так нельзя, она же… Матильда моргает. Секунда. Вторая. А потом — медленная улыбка. Щенячий взгляд. Мило. Настолько мило, что сводит зубы, как от обилия леденцов. — Ты могла просто попросить. И расстояние между ними сокращается до неприличия. Тори чувствует чужое дыхание на губах. Солнечный свет где-то сбоку, рыжие волосы щекочут щёку, и весь мир вдруг сужается до аромата сладкого парфюма. Вот же. Вот же рыжая катастрофа. Тори поддаётся этому порыву — расслабляет протез, обмякает и впервые, впервые в жизни даёт себя сгрести в объятия без сопротивления. В руках Матильды она неожиданно лёгкая. Не солдат, не лидер. В руках Матильды она абсолютно, бесповоротно — лишь тряпичная игрушка. И Тори даже не против. Чужие ладони обхватывают её талию, одна рука ложится на шею, пальцы запутываются в длинных русых волосах. Тори окончательно обмякает, и только ноги ещё держат её вертикально. Её губы на вкус слаще любого фрукта. Помады на их губах — алая и прозрачная с блёстками — смешиваются, размазываются. Салфеток нет. Запасной помады нет. Репутации, кажется, тоже уже нет. И Тори впервые за долгое время это совершенно не волнует. Она лишь позволяет себя целовать и старается отключить голову. У Тори, вроде бы, армия. Подчинённые. Товарищи. Вроде бы дел невпроворот — а она стоит посреди улицы, среди бела дня, целует соседку и позволяет той возвышаться над собой, направлять, держать, двигать ближе. Но разве это вообще сопоставимые величины? Взвод, порядок, устав — и эти губы. Строй, дисциплина, контроль — и то, как Матильда чуть сильнее сжимает пальцы на её талии. Тори открывает глаза на секунду. Солнце в волосах. Фиолетовый бант в рыжем. Веснушки. И до неё наконец доходит: Иногда достаточно просто попросить. И стремянка не нужна.