Шёлк и темнота

В лофте Питера всегда был какой-то свой, особенный свет. Не вырвиглазный, как в операционной, а тот, сумеречный, когда город за панорамными окнами уже загорелся тысячей огней, но шторы еще не задернуты. Мягкое, синеватое свечение мешалось с теплым светом одинокой лампы на столе. Верхний свет Питер включать не стал. Он вообще все продумал. Стайлз стоял посреди гостиной, засунув руки в карманы джинсов, и выглядел так, будто пришел на экзамен, к которому не успел подготовиться. Он вертел головой, разглядывая свечи, которые Питер расставил по низкому столику и подоконникам. — Серьезно, Питер? Свечи? — голос Стайлза привычно вильнул в сторону сарказма, но дрогнул на полпути. — Мы сейчас будем вызывать духов или… — Или ты перестанешь болтать, — перебил Питер, мягко, без нажима. Он подошел сзади. Не вплотную, но Стайлз все равно дернулся, будто его током ударило. Он шумно сглотнул. Этот вечер обсуждался три дня. Три дня переглядываний, сбивчивых объяснений и одного решающего разговора, где Питер, глядя ему в глаза, прямо спросил: «Ты мне доверяешь?» Стайлз тогда закатил глаза к потолку, но ответил твердо: «Да». — Повернись, — попросил Питер. Стайлз послушался. Перед ним возник Питер, в простой темной рубашке с закатанными рукавами, открывающими предплечья. В руках он держал кусок мягчайшего черного шелка. — Если что-то пойдет не так, или тебе станет некомфортно, ты говоришь «Аконит». Это твоё стоп-слово. — «Аконит», — фыркнул Стайлз. — Очень сексуально. — Стайлз. — Ладно-ладно, молчу. Питер шагнул вперед, и запах его парфюма — старый лес, табак и что-то темное — накрыл Стайлза с головой. Он инстинктивно зажмурился за мгновение до того, как шелк коснулся лица. Питер действовал нарочито медленно. Завел повязку за голову, поправил ее на переносице, проверил, чтобы она не давила, а просто лежала, отсекая весь мир. И мир исчез. Осталась только темнота и бешеный стук собственного сердца. Стайлз выдохнул, стараясь унять дрожь. — Нормально? — голос Питера раздался справа. Стайлз кивнул. Говорить вдруг резко расхотелось. — Тогда просто слушай. Питер двинулся в обход. Медленно, чтобы было слышно. Каблуки его ботинок отбивали шаги по паркету: сначала слева, потом за спиной, потом снова справа. Стайлз слышал каждый шаг, каждый шорох, каждый скрип паркета. Это сводило с ума. Каждый звук врезался в мозг, и от этого хотелось дернуться, обернуться, сдернуть чертову тряпку с глаз, лишь бы вернуть контроль. Но он обещал. Питер остановился у него за спиной. Стайлз почувствовал это за секунду до того, как прекратились шаги. Мурашки пробежали по шее, волосы на затылке едва ли не встали дыбом. Он сглотнул и замер, боясь обернуться. Он не видел, но знал, что Питер смотрит. Чувствовал спиной, затылком, каждым сантиметром кожи, куда этот взгляд упирался. Шея горела, грудь ходила ходуном, и он ничего не мог с этим поделать. Питер молчал. Просто смотрел. И от этого молчания хотелось либо провалиться сквозь землю, либо обернуться. Прямо сейчас. И если бы Стайлз сейчас видел, он бы заметил, как потемнели зрачки Питера. Как тот смотрит не на него вообще, а на конкретное место — туда, где шея переходит в плечо, открытое, беззащитное. Грудь Стайлза вздымается часто, нервно, и Питер провожает взглядом каждое движение. Никакого хищного превосходства. Только жадное, почти голодное желание. Питер хотел его. Так, что пальцы сами сжимались в кулаки, чтобы не схватить сразу, не испортить все торопливостью. Он стоял и смотрел, пока не заломило в висках от напряжения. Потом выдохнул сквозь зубы и шагнул ближе. — Иди ко мне, — сказал Питер, беря Стайлза за руку. Он подвел его к дивану и сел сам, утягивая Стайлза за собой. Тот неуклюже опустился прямо на колени Питера, оказавшись сидящим у него на бедрах. Позиция была невероятно интимной. Стайлз, слепой и дезориентированный, чувствовал под собой твердые мышцы ног Питера, тепло его тела, просачивающееся сквозь джинсы. Свои руки он потерял где-то в пространстве. — Куда их деть? — выдохнул он. Питер поймал его запястья и положил себе на плечи. — Держись за меня. Стайлз вцепился в ткань рубашки Питера мертвой хваткой. И тут же ахнул: что-то холодное, мокрое, обожгло ключицу. — Что это? — дернулся он. — Лед, — прошептал Питер прямо в ухо, и от его горячего дыхания по спине побежали мурашки. — Просто лед. Замри. Кубик скользнул ниже, оставляя мокрую дорожку по груди Стайлза, огибая сосок, заставляя его выгнуться и зашипеть сквозь зубы. Холод резанул по коже, и сразу следом Питер провел языком. Горячим, влажным, согревая, дразня, сводя с ума. Стайлз всхлипнул. Этот контраст был невыносим. Если бы он только мог видеть лицо Питера сейчас. Тот закусил губу, разглядывая свою работу. Взгляд метался по лицу Стайлза, ловил каждую эмоцию, каждую дрожь. Питер дышал часто, сквозь зубы, сдерживая себя из последних сил. Желание пульсировало где-то внизу живота, невыносимое и горячее, но он не позволял себе ускориться. Он хотел растянуть этот момент. Хотел, чтобы Стайлз чувствовал. — А теперь? — Питер убрал лед и провел чем-то невесомым по шее. Перышко. Стайлз дернулся, хихикнув. — Щекотно… — Тсс, — перо прошлось по скуле, кончику носа, замерло у губ. Стайлз замер, боясь дышать. Странное ощущение: щекотно, но дико возбуждающе. Нервы оголились. Каждый стал проводом под напряжением. — А это? — Питер сменил перо на что-то прохладное, гладкое и тяжелое. Металлическая ложечка? Расческа? Стайлз понятия не имел. Предмет скользнул по внутренней стороне запястья, поднялся вверх по руке, нырнул под футболку. Зубчики, легкие, едва ощутимые, прошлись по ребрам. Стайлза дернуло так, что он чуть не слетел с коленей, и он вцепился в плечи Питера еще сильнее. — Там… там же ничего нет, — выдохнул он, имея в виду темноту. — Есть я, — ответил Питер, и его голос был низким, хриплым, чужим. Он отбросил расческу куда-то на пол и прижался лбом к виску Стайлза. Тот чувствовал его сбитое, горячее дыхание. Чувствовал, как напряжено тело под ним. В этой темноте, без зрения, все обострилось до предела. Он слышал желание Питера в том, как тот дышит. Чувствовал его в том, как у Питера дрожали руки, когда тот гладил его по бедрам. — Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь, — выдохнул Питер, водя носом у его шеи, жадно вдыхая запах. — Сидишь у меня на коленях, доверчивый, весь дрожишь, весь мой… Стайлз застонал, запрокинув голову. Слова падали в темноту, как камни в воду, расходясь кругами мурашек по коже. — Питер… — Я здесь, — губы Питера коснулись его кадыка, едва-едва. — Никуда не уйду. Одной рукой он гладил Стайлза по спине, а другой взял его ладонь и поднес к своим губам. Он целовал каждый палец, подушечки, центр ладони, запястье, где бешено колотился пульс. Медленно, чувственно, смакуя. — Чувствуешь? — спросил Питер. — Это я. Это я тебя хочу. До боли, до дрожи. Стайлз кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал. Боже, он чувствовал всё. Каждое прикосновение губ гулким эхо отдавалось где-то глубоко внизу живота. Мир сузился до точки их соприкосновения. Не было ни лофта, ни Бейкон Хиллса, ни проблем. Только запах леса, жар тела Питера и его голос, обволакивающий, темный, как этот шелк на глазах. Питер откинулся на спинку дивана, утягивая Стайлза за собой, так что тот оказался лежащим у него на груди. Он гладил его по голове, по спине, успокаивая, давая привыкнуть к этой новой, одуряющей близости. — Мы никуда не спешим, — пробормотал он, целуя его в макушку. — У нас есть вся ночь. В его голосе не было ни капли фальши. Только нежность и желание, которое он держал под контролем. Потому что Стайлз доверился ему. Стайлз, лишенный зрения, чувствовал это каждой клеткой кожи. И это было лучше, чем любой самый откровенный взгляд. Но Питер хотел большего. Хотел попробовать Стайлза на вкус по-настоящему. — Приподнимись, — тихо попросил он, помогая Стайлзу сесть прямо. Тот послушался, снова оказавшись верхом на бедрах Питера, слегка растерянный от смены положения. Его грудь часто вздымалась, губы приоткрылись. Питер смотрел на него снизу вверх. На растрёпанные волосы, на черную повязку, скрывающую выразительные глаза, на беззащитно приоткрытый рот. В груди разлилось тягучее, горячее чувство. Он хотел его. Хотел так, что немели кончики пальцев. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал Питер, и в его голосе не осталось ни капли игры. Только честность. — Ты хочешь? Стайлз, оглохший от собственного сердцебиения, кивнул так отчаянно, что едва не сбросил повязку. А потом и сам потянулся вперед, на звук его дыхания. И Питер встретил его. Поцелуй получился не нежным. Слишком долго Питер сдерживался, слишком долго дразнил их обоих. Он прихватил губами нижнюю губу Стайлза, потянул, и сразу углубил поцелуй, скользнул языком внутрь, властно, собственнически, жадно. Стайлз выдохнул ему в рот и вцепился в волосы на затылке, притягивая еще ближе, хотя ближе было просто некуда. Питер целовал его жадно, изучая, пробуя на вкус, смакуя тихие звуки, которые издавал Стайлз. Отстранился на секунду, давая им обоим глотнуть воздуха, и сразу провел губами по линии челюсти, вниз, к шее. — Пи-итер… — выдохнул Стайлз, запрокидывая голову, подставляясь. Питер улыбнулся, прижимаясь губами к тому месту, где бешено бился пульс. Он лизнул кожу, чувствуя солоноватый привкус пота, и медленно, очень медленно приоткрыл рот, позволяя клыкам коснуться нежной кожи. Стайлз замер, а потом выгнулся дугой, когда Питер легонько прихватил зубами его шею. Не прокусывая, не делая больно, а лишь обозначая давление, дразня опасной близостью клыков. Щекотно, горячо и до мурашек интимно. — Я чувствую… — прошептал Стайлз, почти задыхаясь. — Что ты чувствуешь? — спросил Питер, не разжимая челюстей, отчего его голос звучал глухо, вибрируя прямо в горле Стайлза. — Твои клыки… Боже… Питер провел клыками вверх по шее, оставляя бледную полосу, которая тут же начала розоветь. Затем лизнул это место, успокаивая, и снова впился в губы Стайлза влажным поцелуем. Оторвался от него только тогда, когда у обоих закончилось дыхание. Стайлз уткнулся лбом ему в лоб, тяжело дыша. Повязка намокла от слез, выступивших в уголках глаз — не от боли, от переизбытка всего сразу. — Как ты? — спросил Питер, проводя большим пальцем по его скуле, стирая влагу. — Я… — Стайлз сглотнул. — У меня словно коротнуло всё. В хорошем смысле. Питер усмехнулся, довольно, по-своему, как умел только он, и притянул его обратно в объятия. — Тогда у нас впереди еще много всего, — пообещал он, целуя Стайлза в висок. — Очень много. И в темноте, под повязкой, Стайлз впервые за долгое время чувствовал себя в полной безопасности. Потому что знал: Питер видит его. Видит целиком и даже не думает отводить взгляд.