Энигма

«Он ушёл, забрав с собой часть меня. Но ты остался – и оказалось, что этой части достаточно, чтобы жить дальше.»

Чонгук выстрелил первым. Звук выстрела разорвал тишину подвала, ударил по ушам, отразился от бетонных стен и утонул где-то в глубине коридоров. Пуля Юнги ушла в потолок, выбив облачко пыли и бетонной крошки – рука его дрогнула в тот самый миг, когда пуля Чонгука вошла ему в грудь. Юнги замер. Пистолет выпал из ослабевших пальцев, с глухим стуком ударился о пол. Он смотрел на Чонгука широко раскрытыми глазами, в которых застыло неверие. Медленно, словно в замедленной съемке, его ноги подкосились, и он рухнул на колени. — Чон...гук... — выдохнул он. Кровь хлынула изо рта – тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы. Она потекла по подбородку, закапала на грудь, на бетонный пол. Юнги схватился за рану, пытаясь остановить кровь, но пальцы только скользили по мокрой ткани, бессильные перед смертью. Чонгук смотрел на него и не мог пошевелиться. Пистолет в его руке всё ещё был направлен туда, где только что стоял Юнги. Рука дрожала. Дрожала мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Он только что застрелил человека. Своего лучшего друга. Единственного друга, с которым прошёл бок о бок тридцать лет. — Зачем ты заставил меня это сделать? — прошептал Чонгук. Голос его был хриплым, чужим. Юнги качнулся вперёд, опираясь рукой о пол. Кровь текла уже не переставая – изо рта, из раны на груди. Она собиралась в лужицу под его коленями, тёмная, густая, страшная. — Ты... выстрелил... — прохрипел Юнги. В голосе его не было злости — только удивление. — Ты правда... выстрелил в меня... — Ты не оставил мне выбора. Юнги поднял на него глаза. В них стояли слёзы – или кровь? Или всё вместе? Они катились по щекам, смешиваясь с красными потоками изо рта. — Я знал... — выдохнул он. — Знал, что так будет... Но не думал... что это так больно... Чонгук шагнул к нему. Один шаг. Потом замер. Не мог подойти ближе. Не мог смотреть, как умирает тот, кого он любил всю жизнь. — Юнги... — Помнишь... — Юнги закашлялся, и изо рта выплеснулась новая порция крови. — Помнишь, как мы... в детстве... ты защитил меня от тех старшеклассников... Я тогда подумал... вот он – мой герой... — Помню, — голос Чонгука сорвался. — А я... я всю жизнь хотел быть... твоим единственным героем... — Юнги улыбнулся – кривой, кровавой улыбкой. — Но ты... ты всегда находил кого-то ещё... Сначала работа... потом мама... потом этот... Он кивнул в сторону Тэхена, который замер у стены, прижимаясь к ней спиной, с глазами, полными ужаса. — Я не мог... не мог делить тебя... с кем-то... — Юнги, замолчи. — Чонгук опустился на колени напротив него. — Замолчи, скорая... — Не надо, — перебил Юнги. — Я знаю... что умираю... Не надо лжи... не сейчас... Он протянул дрожащую руку, коснулся щеки Чонгука. Пальцы его были холодными и липкими от крови. — Ты был... моим всем, Чонгук... — прошептал Юнги. — Моим светом... моей защитой... моей жизнью... А я... я стал твоей смертью... — Не говори так. — Правда... — Юнги закашлялся снова, и кровь брызнула на лицо Чонгука. Тот даже не отшатнулся. — Я убивал... ради тебя... думал, что так... ты будешь только моим... а получилось... что потерял тебя... навсегда...код на двери..он всегда был 2711, ты не сошел с ума..но сегодня я поменял его обратно...я готовился к смерти, хотя была надежда на жизнь.. — Юнги... — Прости... — выдохнул он. — Прости меня... за всё... за маму... за бабушку... за всех... Я не хотел... я просто... любил тебя... слишком сильно... Чонгук сжал его руку в своей. Горячие слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью Юнги. — Я тоже тебя любил, — сказал он. — Ты был моим братом. Моей семьёй. — Был... — эхом отозвался Юнги. Глаза его начали стекленеть. Дыхание становилось всё тише, всё реже. — Чонгук... — прошептал он одними губами. — Обними меня... в последний раз... как тогда... на крыше... Чонгук притянул его к себе, обхватил руками, прижал к груди. Юнги обмяк в его объятиях, уткнувшись лицом в плечо. Кровь заливала их обоих, но Чонгуку было всё равно. — Спасибо... — выдохнул Юнги. И затих. Чонгук сидел на полу, прижимая к себе мёртвое тело друга, и беззвучно плакал. Плечи его тряслись, слёзы текли ручьём, но он не издавал ни звука – только гладил Юнги по голове, как в детстве, когда тот боялся темноты и приходил к нему ночью. — Прощай, братишка, — прошептал он. — Прощай. ——— Тэхен смотрел на это и не мог пошевелиться. Он стоял у стены, прижимаясь к ней спиной, и слёзы текли по его щекам. Он видел, как умирает человек, который поил его чаем, с которым они смотрели сериалы, который улыбался и дрожал от каждого шороха. И этот же человек был готов убить его минуту назад. Странное, горькое чувство смешивалось в груди с облегчением. Жалость. Страх. Недоверие. И всё это вместе. Чонгук медленно опустил тело Юнги на пол. Поднялся на ноги, шатаясь, будто пьяный. Посмотрел на свои руки – красные, липкие. Потом перевёл взгляд на Тэхена. Их глаза встретились. В них было столько боли, столько усталости, столько любви, что слова были не нужны. Чонгук шагнул к нему. Потом ещё один. Упал на колени рядом, прижал к себе, зарылся лицом в его плечо. — Тэхен, — выдохнул он. — Тэхен, Тэхен, Тэхен... — Я здесь, — Тэхен обнял его в ответ, гладя по спине. — Я здесь, Чонгуки. Я с тобой. — Он был моим другом, — прошептал Чонгук. — Тридцать лет. Он знал все мои секреты. Он был рядом, когда умерла сестра. Он... — Я знаю. — Тэхен поцеловал его в висок. — Я знаю. Чонгук поднял голову, посмотрел на него. Глаза его были красными, опухшими, но в них теплился огонёк – тот самый, который Тэхен так любил. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он. — Когда не мог дозвониться, когда Намджуна ранили, когда спускался сюда... Я думал, что опоздал. — Но ты не опоздал. — Тэхен улыбнулся сквозь слёзы. — Ты пришёл. Ты спас меня. — Ты спас меня, — поправил Чонгук. — Ты и не знаешь, насколько. Они сидели на полу подвала, в лужах крови, обнявшись, и это было самым правильным местом на земле. Потому что они были вместе. А вместе они могли всё. — Я говорил, что найду его и убью, — голос Чонгука звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Откуда я мог знать, что убивать мне придётся Юнги? Тэхен молчал. Затем хотел подняться. Он сделал шаг и покачнулся – ноги подкосились. — Тэхен! — Чонгук подхватил его, не давая упасть. — Я в порядке, — прошептал Тэхен, хотя это было очевидной ложью. — Просто... просто устал. — Ты бледный, как смерть. Чонгук смотрел на него. На тёмные круги под глазами, на потрескавшиеся губы, на то, как Тэхен из последних сил пытается держаться прямо. — Нам нужно выбираться, — сказал он. — Скорая уже должна быть. Тэхен кивнул, но не двинулся с места. Только перевёл взгляд на Юнги. — Он правда был твоим другом, — тихо сказал он. — Я видел. — Был. — Мне жаль. Чонгук ничего не ответил. Только подставил плечо, давая Тэхену опору. — Идём, Лисёнок. Ты еле стоишь. Они сделали несколько шагов к выходу. Тэхен споткнулся, Чонгук поддержал его, прижимая к себе. — Чонгуки. — М? — Ты пришёл. — Тэхен поднял на него глаза. — Ты правда пришёл. — Я всегда приду. Тэхен улыбнулся – слабо, едва заметно – и закрыл глаза, позволяя Чонгуку вести себя вперёд. Дальше была темнота. И тишина. ——— Тэхен не знал, как они вышли из морга. Память отказывалась воспроизводить эти минуты – всё слилось в одно мутное пятно, в котором были только тени, боль в связанных запястьях и твёрдая рука Чонгука, поддерживающая его, не дающая упасть. Он не помнил, как они добрались до машины, как сели, как ехали по ночным улицам. Всё исчезло, провалилось в чёрную пустоту, из которой его выдернул только свет, бьющий в глаза через неплотно задёрнутые шторы. Тэхен открыл глаза. Он лежал в их кровати. В их спальне. За окном уже наступило утро – серое, зимнее, но такое родное после той давящей темноты подвала. Голова гудела, тело ломило, губы всё ещё были сухими, несмотря на то, что кто-то, видимо, поил его – рядом на тумбочке стоял стакан с водой. Чонгук разговаривал в соседней комнате. Голос доносился приглушённо, но Тэхен сразу узнал эти интонации – усталые, напряжённые, но сдержанные. Он разговаривал по телефону. Тэхен сел на кровати. Голову повело, но он справился, удержал равновесие. Взял со спинки стула плед, который, видимо, оставил Чонгук, закутался в него и встал. Ноги дрожали, но держали. Он пошёл на звук, осторожно ступая по холодному полу. Прошёл коридор, остановился у входа в гостиную. Чонгук лежал на диване. Он устроился неудобно, как попало – прислонившись спиной к спинке, вытянув ноги, с телефоном у уха. Глаза его были закрыты, лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел так, будто не спал сутками – что, в общем-то, было правдой. — Хорошо, спасибо. — Голос его звучал глухо, но Тэхен слышал каждое слово. — Держите меня в курсе. Он убрал телефон от уха, положил на грудь. Так и остался лежать с закрытыми глазами, не двигаясь. Тэхен медленно, очень медленно подошёл к дивану. Сел на край, рядом с его ногами. Плед укутывал его, но всё равно было зябко – то ли от холода, то ли от пережитого. Чонгук вздрогнул. Резко открыл глаза, рука дёрнулась к поясу, где обычно висел пистолет. Но увидев перед собой Тэхена, замер. Расслабился. Выдохнул. Без слов, молча, он протянул руки и притянул его к себе. Обнял крепко, до хруста, уткнулся лицом в его плечо. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, неровно, тревожно. — Ты как? — спросил Чонгук в его плечо. Голос был приглушённым, почти неслышным. Тэхен помолчал. Провёл рукой по его голове, перебирая волосы. — Мне бы хотелось больше знать, как ты, — ответил он тихо. Чонгук чуть сжал его плечо. Не ответил. Просто держал. Тишина повисла между ними – не тяжёлая, не страшная, просто... уставшая. Такая, когда сил нет даже на слова. — Ты хочешь говорить на эту тему? — спросил Чонгук, не поднимая головы. Тэхен не знал ответа. Он смотрел в окно, на серое небо, на снег, который снова падал крупными хлопьями. Думал о Юнги. О том, как тот улыбался, когда приносил чай. Как дрожал от страха. Как оказался монстром. Мысли путались, не хотели складываться в единую картину. — Не знаю, — признался он честно. — Не знаю, хочу ли. И нужно ли. Чонгук кивнул. Поднял голову, посмотрел на него. В глазах его была такая усталость, что у Тэхена защемило сердце. — Тогда не будем, — сказал Чонгук. — Просто посидим. — Просто посидим. Они сидели в тишине, прижавшись друг к другу. Тэхен гладил его по голове, Чонгук держал его за руку. За окном падал снег. Где-то в городе, в больнице, лежали Намджун и Хосок, борясь за жизнь. А здесь, в этой маленькой квартире, двое пытались собрать себя заново. — Чонгуки, — позвал Тэхен тихо. — М? — Мы справимся? Чонгук поднял на него глаза. Посмотрел долго, изучающе. Потом кивнул. — Справимся, — сказал он. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Тэхен. Они снова замолчали. Только дыхание и тихий шорох снега за окном нарушали тишину. — А Хосок с Намджуном? — тихо спросил Тэхен, не открывая глаз. — Как они? Чонгук вздохнул. Рука его продолжала гладить Тэхена по голове. — Идут на поправку. Вовремя доставили в больницу, пули вытащили без осложнений. Намджуну повезло – чуть в сторону, и задел бы кишечник. А так... отлежатся и будут как новенькие. — Хорошо, — выдохнул Тэхен. — Это хорошо. Он помолчал, потом открыл глаза и посмотрел на Чонгука снизу вверх. — Чонгуки... разве это справедливо? Что ты выбрал меня? Юнги же он... — Тэхен. — Чонгук перебил его мягко, но твёрдо. — Пожалуйста... не надо. Я готов с тобой обсудить всё на свете, но не это. Хотя бы не сейчас. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но подумай... если рядом со мной лежишь ты, значит, всё было не зря. Значит, я сделал правильный выбор. Тэхен прикусил губу. В глазах его блеснули слёзы. — Я не хочу думать, что ты будешь жалеть об этом выборе. Когда-нибудь потом, когда пройдёт время... ты можешь понять, что ошибся. — Не ошибся. — Чонгук... — Послушай меня. — Чонгук взял его лицо в ладони, заставил смотреть прямо. — Намджун и ты – вы открыли мне глаза. Точнее, дали понять, что есть работа, а есть личное. Если брать работу – я поступил как должен был. Юнги убил кучу людей. Не только мою маму и твою бабушку, а ещё семь невинных человек. Он убийца. И точка. Голос его дрогнул, но он продолжил: — А если говорить о личном... я потерял друга. Убил его собственными руками. Но сохранил тебя. Не менее важного. Я с самого начала сказал, что не позволю тебе погибнуть. Юнги я тоже так говорил, но вышло вот так. Он замолчал. Сглотнул. — У меня нет пока осознания, что произошло. Возможно, оно появится позже. Когда я перестану получать сообщения от него. Когда он не будет приезжать ко мне на работу. Когда все сериалы, которые мы смотрели вместе, будут напоминать о нём. Но сейчас... сейчас Намджун с Хосоком должны поправиться. А ты должен перестать дрожать. — Я не дрожу, — слабо возразил Тэхен. — Дрожишь. — Чонгук чуть улыбнулся. — Всем телом. — Это от холода. Чонгук ничего не ответил. Только смотрел на него с такой нежностью, что у Тэхена защипало в носу. — Чонгуки... — Тэхен протянул руку, коснулся его щеки. — Ты не должен быть сильным. Ты каждый раз успокаивал меня. Каждый раз целовал в лоб перед сном, укутывал одеялом, держал за руку. Даже когда Юнги... ты понял... ты всё равно вывел меня на улицу и посадил в машину. Чонгук молчал, слушая. — Тебе нужно просто перестать быть сильным. Хотя бы на один вечер. Хотя бы со мной. Такое сложно пережить. Вся твоя жизнь – сплошная череда смертей. Может, нужно оплакать это наконец-то? Может, тогда тебе станет действительно легче? Чонгук долго смотрел на него. Потом, без слов, притянул к себе и обнял. Крепко, до хруста. Уткнулся лицом в макушку, в пахнущие домашним шампунем волосы. Тэхен чувствовал, как по его голове стекают первые капли. Тёплые, солёные. Чонгук плакал. Не просто слёзы на пару секунд, а настоящие, долгожданные слёзы боли. С каждой минутой они становились всё сильнее, и он не пытался их скрыть. Не боялся, что его осудят. Он просто плакал, зная, что ему не просто разрешили – ему дали руку, на которую можно опереться. И тихо сказали: «Плачь. Я не уйду. Я не осужу. Я буду гордиться таким поступком». — Я здесь, — прошептал Тэхен, гладя его по спине. — Я здесь, Чонгуки. Я никуда не уйду. Чонгук всхлипнул, прижался сильнее. — Прости... — выдохнул он куда-то в плечо. — Прости, что я такой... — Не смей извиняться, — твёрдо сказал Тэхен. — Ты имеешь право. На всё имеешь право. За окном падал снег. Они сидели в обнимку на диване, и время для них остановилось. Было только здесь и сейчас. Только двое. Только их боль и их любовь. ——— На следующий день Чонгук с Тэхеном поехали в больницу. Утро было серым, снег всё падал, укрывая город белым покрывалом. В машине стояла тишина – не тяжёлая, но какая-то оглушающая после всего, что случилось. Чонгук вёл аккуратно, поглядывая на Тэхена, который сидел рядом, укутанный в шарф, и смотрел в окно. В больнице пахло лекарствами и хлоркой. Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору мимо палат, пока не остановились у нужной двери. Намджун и Хосок лежали в одной палате – так захотел сам Намджун, сказал, что так легче следить за этим "вечным двигателем", чтобы не сбежал раньше времени. Хосок сидел на кровати, замотанный бинтами, бледный, осунувшийся. Увидев их, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, натянутой. Намджун лежал, прикрыв глаза, но когда они вошли, открыл их и кивнул – коротко, по-своему. — Живые, — констатировал он. — Живые, — эхом отозвался Чонгук. Они сели на свободные стулья. Никто не заводил длительных разговоров. Переглядывались, кивали, иногда обменивались парой фраз, но в основном молчали. Слишком много всего случилось, слишком мало сил осталось на слова. Тэхен заметил, что Хосок был сам не свой. Обычно шумный, говорливый, вечно сыплющий словами без остановки, сейчас он сидел тихо, уставившись в одну точку на стене. В глазах его плескалась такая глубокая вина, что у Тэхена защемило сердце. Он держал Юнги у себя дома. Охранял, кормил, заботился. Возможно, даже испытывал к нему что-то большее, чем просто дружеские чувства. А тот каждую ночь сбегал через чёрную лестницу, убивал людей и возвращался обратно, притворяясь спящим. Как он мог не слышать? Как не заметил? Эти вопросы теперь будут преследовать его всю жизнь. Чонгук тоже видел состояние Хосока. Он положил руку ему на плечо, сжал. — Ты не виноват, — сказал он тихо. Хосок поднял на него глаза. В них блестели слёзы. — Я должен был заметить, шеф. Я спал с ним в одно квартире. Я... — Хосок. — Чонгук покачал головой. — Хватит. Хосок замолчал, но вина никуда не делась – она осталась в его глазах, в опущенных плечах, в том, как он сжимал край больничной простыни. Намджун, глядя на это, тяжело вздохнул. — Будет время себя казнить, — сказал он. — Потом. Сначала поправляйтесь. Тэхен вспомнил Новый год. Как они все сидели за столом, смеялись, пили шампанское. Хосок дурачился, Юнги смущённо улыбался, Намджун расслаблялся, а Чонгук сжимал его руку под столом. Кто мог знать, что через несколько дней всё так изменится? Что праздник обернётся кошмаром, а улыбки – слезами? Они пробыли в больнице около часа. Попрощались, пообещали заехать завтра. Намджун напомнил: — Ключи от квартиры Юнги я оставил у администратора. Хосок свои тоже дал. Криминалистам я сказал пока не трогать. Знаю, ты захочешь сам посмотреть. Чонгук кивнул. — Спасибо. ——— Квартира Юнги встретила их тишиной. Чонгук открыл дверь своим ключом – тот самый код 2711, который теперь преследовал его в кошмарах. Они вошли в прихожую. Всё было как обычно – обувь аккуратно составлена, на вешалке висело пальто Юнги, пахло его одеколоном и чем-то домашним. Тэхен поёжился. Слишком обычная квартира для монстра. — Я в комнату, — сказал он. — Посмотрю бумаги. Чонгук кивнул и остался в гостиной. Тэхен прошёл в спальню. Начал осматриваться – ящики, полки, стол. Ничего необычного. И вдруг заметил мусорное ведро в углу. Оно было переполнено – доверху набито смятыми бумагами. Тэхен опустился на колени, начал вытаскивать их. Разворачивал одну за другой. Это были оригами. Сотни. Тысячи. Журавлики, лодки, самолётики, цветы, фигурки. Он делал их здесь. В этой комнате. Ночами, пока все спали. Сидел за этим столом, аккуратно складывал бумагу и планировал следующее убийство. — Чонгук, — позвал Тэхен тихо. — Тебе нужно это видеть. Чонгук не ответил. Тэхен вышел в гостиную и замер. Чонгук стоял посреди комнаты и смотрел на диван. Старый, потёртый диван, на котором они с Юнги сидели тысячи раз. Смотрели сериалы, пили чай, разговаривали. Юнги всегда забирался с ногами и укрывался пледом – тем самым, который до сих пор лежал на спинке. Чонгук не двигался. Просто стоял и смотрел. Осознание приходило медленно, но неумолимо. Каждая минута, проведённая здесь, каждое слово, каждый смех – всё было ложью. Юнги сидел на этом диване, пил с ним чай, а через несколько часов уходил убивать людей. — Чонгуки, — позвал Тэхен осторожно. Чонгук вздрогнул, обернулся. В глазах его была такая пустота, что у Тэхена сердце сжалось. — Он делал их здесь, — сказал Тэхен, показывая на бумаги. — В мусорке. Сотни фигурок. Чонгук подошёл, взял одну из них – журавлика, такого же, как тот, что он нашёл в морге. Сжал в кулаке. — Под носом, — прошептал он. — Всё это время под носом. Он сел на диван – на то самое место, где всегда сидел Юнги. Обхватил голову руками. — Я приходил к нему, — сказал он глухо. — Мы пили чай. Смотрели фильмы. Он спрашивал, как у меня дела. А сам... сам уже знал, что убьёт следующего. Тэхен сел рядом. Положил руку ему на спину. — Чонгуки... — Я ничего не видел. — Голос его дрожал. — Тридцать лет дружбы, а я ничего не видел. Как я мог быть таким слепым? — Ты доверял ему. Это не преступление. — Доверял? — Чонгук поднял голову, посмотрел на неё. — Я должен был заметить. Должен был понять. — Он был болен, Чонгук. Ты не психиатр. Ты друг. Чонгук молчал. Потом перевёл взгляд на диван, на стену, на фотографии, которые висели на полках. Юнги с бабушкой. Юнги с ним в парке. Юнги, улыбающийся в камеру. — Похороны послезавтра, — сказал он тихо. — Намджун договорился. Закрытое мероприятие. Никто не знает время и дату. — Хорошо. — Мне весь день звонят. — Чонгук усмехнулся горько. — Неизвестные номера. Благодарят. За то, что нашёл маньяка. За то, что спас город. Тэхен сжал его руку. — После второго звонка перестал брать трубку. — Правильно. — Тэхен. — Чонгук повернулся к нему. — Там будут люди. Много. Которым плевать на меня, на Юнги, на правду. Они просто хотят поглазеть. — Знаю. — Я не хочу их видеть. — И не увидишь. — Тэхен погладил его по щеке. — Там будем только мы. И Намджун с Хосоком, если смогут. И всё. Чонгук кивнул. Потом снова посмотрел на диван. — Знаешь, — сказал он тихо, — мы с ним пересмотрели здесь всё. Каждый сериал, который выходил. Он всегда забирался с ногами и укрывался пледом. Говорил, что так уютнее. — Чонгуки... — Я не знаю, как теперь смотреть эти сериалы. — Голос его сорвался. — Не знаю, как сидеть на этом диване. Не знаю, как... Он замолчал. Тэхен обнял его, прижал к себе. — Не надо знать сейчас, — прошептал он. — Потом. Всё потом. Они сидели в пустой квартире убийцы, обнявшись, и пытались найти силы жить дальше. За окном падал снег. Холодный, белый, равнодушный. ——— Квартира Хосока встретила их запахом кофе и какой-то щемящей пустотой. Здесь было живее, чем у Юнги. Чувствовалось, что совсем недавно здесь кипела жизнь – обычная, человеческая, не подозревающая о кошмаре, который прятался за соседней дверью спальни. На кухонном столе стояла кружка с недопитым кофе. Тёмная жидкость давно остыла, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Хосок, видимо, оставил её, когда начал торопиться после звонка Чонгука. Рядом валялась раскрытая пачка печенья, наполовину пустая – они явно собирались перекусить, но не успели. Тэхен прошёл в комнату, которую занимал Юнги. Кровать была не заправлена. Одеяло сбилось в ком, подушка валялась на полу – будто человек вставал в спешке, а может, просто метался во сне. На тумбочке лежал блокнот, раскрытый на последней странице. Тэхен взял его в руки, пролистал. Рисунки. Много рисунков. Тот самый дом с трубой, который показывал Юнги – уютный, безобидный. Несколько портретов – Чонгука, Хосока, даже Намджуна. На удивление точные, живые. Рука у него действительно была твёрдой, талантливой. На последней странице – ничего. Чистый лист. Тэхен положил блокнот на место и вдруг заметил кое-что ещё. На подушке, чуть прикрытая сбившимся одеялом, лежала сложенная бумага. Чистый лист, но явно не случайно оставленный. Он потянулся, взял её в руки. Развернул. Почерк был тем самым. Красивым, каллиграфическим, идеально ровным. Тем самым, которым были написаны все записки на местах преступлений. — Чонгуки, — позвал Тэхен тихо. — Иди сюда. Чонгук подошёл, встал рядом. Они читали молча, прижавшись друг к другу плечами. --- «Чонгук. Если ты читаешь это – значит, меня больше нет. Или я в тюрьме, что вряд ли – я не собирался сдаваться живым. Так что, скорее всего, ты меня убил. Странно писать это, зная, что ты никогда не прочитаешь эти строки, если всё пойдёт по плану. Но я всегда любил оставлять послания. Ты же знаешь. Я должен объясниться. Не потому что надеюсь на прощение – его не будет. А потому что ты заслуживаешь знать правду. Всю правду. Начну с главного: я перестал бояться фильмов ужасов, когда мне было двадцать два. Именно тогда я понял, что настоящий ужас – не на экране. Он внутри людей. Но я продолжал притворяться. Каждый раз, когда я звонил тебе среди ночи и дрожащим голосом говорил, что мне страшно, я на самом деле просто хотел тебя услышать. Хотел, чтобы ты приехал. Чтобы ты был рядом. Ты всегда приезжал. Всегда. Я любил это чувство – быть для тебя важным. Быть тем, кого ты защищаешь, о ком заботишься, за кого переживаешь. Это было лучше любого наркотика. Но шли годы, и я понял, что этого мало. Ты защищал всех – жертв, свидетелей, даже преступников. Твоё сердце было слишком большим, в нём находилось место для каждого. А я хотел быть единственным. Первое убийство я совершил три года назад. Та женщина в Пусане, продавщица в канцелярском магазине. Ты тогда приезжал в командировку и забыл у неё свой блокнот с записями. Она могла выкинуть его, но сохранила, дождалась тебя и вернула. Ты был так благодарен, так тепло с ней разговаривал... Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное. Я убил её через месяц. Приехал, представился твоим коллегой, сказал, что ты просил передать подарок. Она впустила меня. Доверчивая, добрая душа. Я ломал ей пальцы и думал о тебе. Почему пальцы? Потому что именно ими она делала добро. Именно ими прикасалась к тебе, когда возвращала блокнот. Именно ими заслужила твою благодарность. Я хотел уничтожить то, чем она тебе помогла. Потом был цветочник. Пак Мён Су. Ты даже не помнил его, а он дал тебе скидку на лилии для матери. Я следил за тобой в тот день. Видел, как ты улыбнулся ему. Улыбнулся, Чонгук! Этому ничтожному старику, который просто сделал свою работу. Я не мог этого вынести. Учитель – Ким Сон У. Он научил тебя складывать журавликов, когда ты искал ту девочку. Я помню, как ты рассказывал мне об этом. С такой теплотой в голосе, с такой благодарностью. Я тогда ещё не планировал его убивать, но уже знал, что когда-нибудь это случится. Капитан – Ли Хён У. Он дал тебе чай и сказал правильные слова, когда ты зашёл в тупик по делу торговцев людьми. Ты потом нашёл ту банду. А он остался в твоей памяти как "тот старик с чаем". Для тебя – эпизод. Для меня – угроза. Я убивал их всех по одному принципу: каждый, кто когда-то сделал тебе добро, должен был исчезнуть. Я хотел, чтобы у тебя никого не осталось. Только я. Ты спрашивал, как я это делал? Как не оставлял следов? Элементарно, Чонгук. Я двадцать лет наблюдал за твоей работой. Я знал все твои методы, все приёмы криминалистов, все слабые места. Я покупал перчатки в разных магазинах, наличными. Я никогда не пользовался одним маршрутом. Я планировал каждое убийство месяцами. А Хосок... Бедный, доверчивый Хосок. Я не собирался его убивать. Я добавил его в список для вида, чтобы отвести подозрения. Он такой искренний, такой преданный. С ним было легко – он верил каждому моему слову. Спал, пока я уходил, просыпался, когда я возвращался. Я даже чувствовал что-то вроде... привязанности? Не знаю. Но убивать его я не хотел. Тэхен. Вот кого я действительно ненавидел. Этот мальчишка появился из ниоткуда и за несколько дней стал для тебя важнее, чем я за двадцать лет. Он умный, слишком умный. Он заметил то, что ты отказывался замечать. Он видел меня насквозь. Я уважаю его за это. Честно. Но он мешал. Он был слишком близко к тебе. Слишком много значил. Я не мог позволить ему жить. Бабушка была ошибкой – я хотел его, а получил её. Но в тот момент я был в ярости, мне нужно было выпустить пар. Прости, Тэхен. За неё – правда прости. Она не заслужила. Новый год... Ты знаешь, Чонгук, я был счастлив в тот вечер. Реально счастлив. Сидеть с вами за одним столом, смотреть на ваши улыбки, чувствовать себя частью чего-то тёплого... Я почти забыл, кто я и что делаю. Почти. Тэхен поймал мой взгляд несколько раз. Я видел в его глазах вопросы. Но ты, ты смотрел на него с такой нежностью, что у меня сердце разрывалось. И в тот момент я понял – я проиграл. Даже если убью его, ты никогда не будешь моим. Глаза участковому я выколол не просто так. Чхве Суён смотрел на меня, когда я его привязывал. Смотрел прямо в глаза. И в этом взгляде не было страха – только вопрос: «Зачем?». Я не мог вынести этого взгляда. Я хотел, чтобы он перестал видеть. А надпись «опоздал» на лбу – это тебе. Чтобы ты знал. Чтобы мучился. Глупо, да? Всё равно ты пришёл раньше, чем я ждал. Я не жалею. Ни об одном из них. Пойми, Чонгук, я не психопат, который убивает ради удовольствия. Я убивал ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы ты наконец увидел меня. По-настоящему увидел. Мне не жаль всех тех, кого я убил. Мне просто хотелось быть одним единственным. Твоим единственным. Ты наверняка уже понял про код на двери. Да, я поменял его. Ещё за пару дней до первого убийства. Ты всегда вводил 2711, ты сам мне и поставил этот год..день моего рождения. Но я решил поменять его. А когда мы заходили с тобой в подъезд, я специально произнёс вслух «47», чтобы ты запомнил именно эту комбинацию. Ошибся я только когда оговорился с Тэхеном, если бы не эта оговорка, возможно я бы не писал сейчас эту записку. Ты думал, что у тебя проблемы с памятью? Нет, Чонгук. Это я играл с тобой. Мне нравилось видеть, как ты хмуришься, пытаясь вспомнить. Как сомневаешься в себе. Это было... забавно. Карты, которые я оставлял – крестики на них отмечали не места новых жертв. Я помечал своё местоположение. Улицу, где я жил. Район, который знал как свои пять пальцев. Я водил вас за нос, заставлял искать там, где меня уже не было. И вы искали. Всегда искали не там. Твоя мама... Вот единственная смерть, о которой я действительно сожалею. Она впустила меня в канун Нового года по доброте душевной. Я сказал, что хочу сделать тебе сюрприз, что мне нужно спрятать подарок. Она улыбнулась, угостила чаем. Мы говорили о тебе. Она так гордилась тобой, Чонгук. Я предложил ей уехать. Честно. Сказал, что если она уедет из города на пару месяцев, ты будешь меньше переживать, а я смогу... ну, воплотить свой план. Она отказалась. Сказала, что не бросит тебя. Что ты нуждаешься в ней. Я не хотел её убивать. Прости меня за это. Прости, если сможешь. Если нет – я пойму. Знаешь, сколько я готовился? Год. Целый год я изучал каждую жертву. Где живут, где работают, когда выходят за хлебом, с кем разговаривают. Я записывал это в блокнот, который потом сжигал. Я учился делать оригами на профессиональном уровне. Смотрел видеоуроки, тренировался часами. Хотел, чтобы каждая фигурка была идеальной. Чтобы ты смотрел на них и понимал – это не просто убийство. Это искусство. Бумажная память. Не живая, нет. Живые слишком быстро уходят. А бумага остаётся. Как эта записка. Тоже память. Тоже бумажная. Ваши криминалисты работают отвратительно. Третье убийство, помнишь? Ты думал, оно произошло ночью. А на самом деле я убил его за несколько часов до того, как вы нашли тело. Утром. Специально выбрал время, чтобы сбить вас с толку. Если бы экспертиза была точнее, вы бы поняли. Но они привыкли работать шаблонно. Я знал это. Я на это рассчитывал. Уколы... Ты спрашивал себя, зачем я делал их так много? Не только чтобы мучить. Хотя и это тоже. Я вводил им разные вещества. Одно – чтобы они не могли кричать, другое – чтобы чувствовали каждую секунду боли. Я экспериментировал, Чонгук. Проверял, сколько человек может выдержать. Где грань, за которой наступает просветление. Каждая точка на теле – это мой след. Моя метка. Я оставлял их везде, где мог. Если бы я мог всё повернуть назад... я бы сделал то же самое. Потому что только так я чувствовал, что живу. Только так я был рядом с тобой. Хосок, если ты это читаешь – прости, что использовал тебя. Ты хороший парень. Найди кого-то, кто будет тебя достоин. И не вини себя – ты не мог знать. Тэхен – береги его. Правда береги. Он любит тебя так, как я не умел. По-настоящему, без одержимости. Он заслуживает счастья. Чонгук... Я знаю, ты ненавидишь меня сейчас. Имеешь право. Но знай: каждое убийство, каждую минуту рядом с тобой я любил тебя. По-своему, больно, безумно – но любил. Думаю, это последнее, что я оставлю после себя. Это мои последние, хоть и не вслух, но сказанные слова. Прощай. Твой Юнги». Тэхен дочитал последнюю строку и поднял глаза на Чонгука. Тот стоял неподвижно, глядя на записку. Лицо его было каменным, но по щекам текли слёзы. Он не пытался их вытирать. Просто стоял и смотрел. — Чонгуки... — прошептал Тэхен. — Он прав, — глухо сказал Чонгук. — Я не видел. Десять лет не видел. — Ты не мог. — Мог. Должен был. — Чонгук сжал записку в кулаке. — Он звал меня. Каждую ночь. А я думал – просто страхи. Тэхен обнял его, прижал к себе. — Всё кончилось, — сказал он. — Всё кончилось, Чонгуки. — Да. — Чонгук уткнулся лицом в его плечо. — Кончилось. За окном падал снег. Белый, чистый, укрывающий город новым покрывалом. Словно ничего не случилось. Словно можно было начать всё заново. ——— Они возвращались домой молча. Чонгук вёл машину медленно, осторожно, будто в салоне лежало что-то бесконечно хрупкое. Тэхен сидел рядом, уставившись в окно, но ничего не видел – перед глазами всё ещё стояли строчки предсмертной записки, аккуратный каллиграфический почерк, слова, которые теперь навсегда врежутся в память. Город проплывал мимо – серый, заснеженный, равнодушный. Фонари размазывались жёлтыми пятнами по мокрому асфальту, редкие прохожие кутались в воротники, спешили по своим делам. Жизнь продолжалась. Всегда продолжалась. Чонгук припарковался во дворе, заглушил двигатель. Несколько секунд просто сидел, глядя на подъезд, потом вышел. Тэхен за ним. В лифте они стояли плечом к плечу, не касаясь, но чувствуя друг друга. Каждый этаж отдавался глухим гулом, и в этом гуле тонули все слова, которые можно было бы сказать, но не хотелось. Квартира встретила их тишиной и запахом дома – тем самым, который уже успел стать родным. Чонгук закрыл дверь, щёлкнул замком. Посмотрел на Тэхена. Тот стоял в прихожей, не снимая куртки, и смотрел в одну точку на стене. — Тэхен, — позвал Чонгук тихо. — М? — Иди в душ. Я пока одежду достану. Тэхен кивнул, но не двинулся с места. Тогда Чонгук подошёл сам, расстегнул ему куртку, стянул с плеч. Повесил на вешалку. Снял с него шапку, шарф – бережно, почти невесомо. — Иди, — повторил он. — Вода смывает. Тэхен посмотрел на него – долгим, усталым взглядом – и медленно побрёл в ванную. Чонгук разделся сам. Бросил одежду прямо на пол в прихожей – сил не было даже донести до стиральной машины. Прошёл в спальню, достал чистое бельё, положил на стиральную машину. — Сменное здесь. — Спасибо. Тишина. Только шум воды из душа. Чонгук вернулся в гостиную, сел на диван. Уставился в стену. Мысли были где-то далеко – с Юнги, с матерью, с Намджуном и Хосоком, с теми девятью людьми, которые уже никогда не вернутся. Он не заметил, как прошло время. Очнулся, когда дверь ванной открылась и Тэхен вышел в коридор – в чистой футболке, с мокрыми волосами, ещё более бледный, чем обычно. Чонгук поднялся, молча взял его за руку и повёл на диван. Сам лёг первым, спиной к спинке, и притянул Тэхена к себе. Тот послушно устроился рядом, положил голову ему на грудь, прикрыл глаза. Чонгук накрыл их обоих пледом – тем самым, которым они укрывались все эти дни. Обнял Тэхена крепче, уткнулся носом в его ещё влажные волосы. Тишина. Не тяжёлая, не давящая. Просто тишина двух людей, которые слишком устали для слов. Которые пережили слишком много за последние дни. Которые просто хотели быть рядом – чувствовать тепло, слышать дыхание, знать, что этот кошмар наконец-то закончился. За окном падал снег. В комнате было темно и тихо. Только их дыхание – ровное, успокаивающее – нарушало безмолвие. Чонгук гладил Тэхена по спине, перебирал пальцами влажные кудри, и думал о том, что ради этого момента стоило пройти через всё. Ради того, чтобы он был здесь. Живой. Тёплый. Рядом. Тэхен вздохнул во сне, крепче прижался к нему. Что-то пробормотал – неразборчиво, по-детски.. Снег всё падал. Город засыпало белым покрывалом, пряча под ним следы крови и боли. А они лежали в обнимку на диване – двое, которые нашли друг друга в этом кошмаре. И больше никто не мог их разлучить. Рука Чонгука нащупала руку Тэхена, переплела пальцы. Тот сжал в ответ – во сне, но осознанно. — Спи, Лисёнок, — прошептал Чонгук. — Всё хорошо. Он закрыл глаза. Тишина укрыла их, как вторым одеялом. Им обоим нужно было просто побыть так. Вместе. Молча. Это было лучше любых слов.

***

ДВА ГОДА СПУСТЯ

***

Два года спустя. — Тэхен, тебе не кажется это чем-то... странным? Тэхен крутился перед зеркалом в гостиной, разглядывая себя в новом пиджаке. Хосок развалился на диване, закинув ноги на журнальный столик, а Намджун сидел в кресле с чашкой кофе, делая вид, что его вообще не интересует происходящее. Но Тэхен видел, как он то и дело поглядывает на него поверх очков – Намджун всегда замечал детали, даже когда делал вид, что ему всё равно. — Что именно? — рассеянно спросил Тэхен, поправляя воротник и хмурясь собственному отражению. Пиджак сидел идеально – Чонгук умел выбирать подарки, даже такие, о которых Тэхен не просил. — Ну, весь этот официоз. — Хосок обвёл рукой пространство, будто показывая на невидимый красный ковёр. — Пиджаки, галстуки, мероприятия. Ты же терпеть не можешь всё это. Помню, как ты в морге ходил в растянутых свитерах и говорил, что костюмы – для мёртвых. — Для мёртвых, — эхом отозвался Намджун, не поднимая глаз от кофе. — Иронично, учитывая, где ты работаешь. — Намджун, — простонал Хосок, закатывая глаза. — Ты как всегда – в точку, но как же бестактно! Тэхен усмехнулся, поправляя манжеты. — Тэхен, не слушай Намджуна, — отмахнулся Хосок, жуя печенье и кроша его на диван. Намджун бросил на крошки убийственный взгляд, но Хосок сделал вид, что не заметил. — Он вечно недоволен. — Я классику не люблю носить, — вздохнул Тэхен, но в зеркале поймал свой отражённый взгляд и улыбнулся. Пиджак действительно сидел хорошо. Лацканы мягко облегали плечи, ткань переливалась тёмно-синим в вечернем свете. — Но ради Чонгука могу потерпеть. — Кстати! — Хосок резво сел, сверкая глазами с таким энтузиазмом, будто ему только что подарили щенка. — Когда он вернётся со своего мегакрутого мероприятия, куда зовут только элиту? Рассказывай давай! Там были звёзды? Мировые лидеры? Инопланетяне? — Хосок, ты иногда говоришь такие вещи, что хочется проверить твою голову на наличие мозгов, — прокомментировал Намджун, но в его голосе слышалась привычная усталая теплота. Тэхен усмехнулся и театрально поправил воображаемые очки – жест, который он перенял у Намджуна и теперь использовал, когда хотел подколоть друзей: — Это мегакрутое мероприятие сделало твоего шефа начальником твоего начальника. Хосок замер с открытым ртом, печенье выпало из рук и приземлилось точно в крошки на диване. Намджун даже не отреагировал на это святотатство – он просто уставился на Тэхена. — Чего-о-о?! Намджун поперхнулся кофе. Дорогой кофе, между прочим, который он принёс с собой в термосе, потому что «у Чонгука вечно одна бурда». Капли полетели на его идеально выглаженную рубашку, но он даже не заметил. — То есть теперь Чонгук – мой начальник? — уточнил он ледяным тоном, но за этим льдом Тэхен увидел тень былого соперничества, которое за два года превратилось в дружеское подшучивание. — Формально — да, — Тэхен пожал плечами, пряча улыбку. — Но ты же знаешь, он никогда не будет тебе указывать. Скорее, вы будете спорить до хрипоты, как всегда. Намджун медленно поставил чашку на стол и уставился в одну точку. Хосок, заметив это, тут же подскочил к нему с грацией нашкодившего кота, который хочет подлизаться: — Ой, Намджун, у тебя такое лицо! Ты сейчас лопнешь от возмущения! Дай я сфоткаю! — Я не возмущаюсь, — процедил Намджун сквозь зубы, но желваки на скулах ходили ходуном. — Я просто перевариваю информацию. — Да ты уже семь лет перевариваешь всё, что связано с Чонгуком! — Хосок плюхнулся на подлокотник его кресла, и Намджун даже не сбросил его – это был прогресс. — Смирись уже, что он теперь главный. — Я всегда был главным, — буркнул Намджун. — Просто теперь у меня есть официальное подтверждение, что я воспитал достойную смену. — Ой, ну конечно, — фыркнул Хосок. — Ты воспитал! Да Чонгук сам себя воспитал. Ты просто сидел в кабинете и рычал на всех. — Я не рычал. — Рычал-рычал. Помню, как ты на меня смотрел, когда я кофе пролил на твои бумаги. У меня до сих пор мурашки. — Потому что ты идиот. В этот момент входная дверь щёлкнула, и в прихожей послышались знакомые шаги. Тэхен узнал бы их из тысячи – твёрдые, уверенные, но в них всегда была мягкость, когда Чонгук возвращался домой. К нему. Тэхен обернулся и, увидев родное лицо, тут же забыл обо всём на свете. Он сорвался с места, подбегая к Чонгуку, и на секунду просто замер, вбирая в себя его присутствие. Чонгук стоял в проёме, и Тэхен на мгновение потерял дар речи. Он видел его каждый день, но каждый раз словно впервые. Идеальный чёрный костюм сидел на нём так, будто был сшит специально для этого момента – для того, чтобы Тэхен мог любоваться. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, и это добавляло ему расслабленной элегантности. Волосы чуть растрепались после долгого дня, и Тэхену безумно захотелось запустить в них пальцы. — Ты вернулся! — он обнял его, уткнувшись носом в тёплую шею, вдохнул знакомый запах – смесь дорогого парфюма, кофе и чего-то неуловимо родного. — Я скучал. Чонгук обнял его в ответ, прижимая к себе, и на секунду Тэхен почувствовал, как напряжение уходит из его тела. Мероприятия, повышения, начальники – всё это оставалось там, за дверью. Здесь был только дом. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы окинуть Тэхена взглядом. Его глаза задержались на пиджаке, скользнули по плечам, по талии, и в них зажглось что-то тёплое, почти интимное. — Что ты надел? — спросил он тихо. В его голосе слышалось не удивление, а восхищение. — А что? — Тэхен застеснялся, одёргивая полы. Щёки предательски покраснели. — Тебе не нравится? — Нравится, — Чонгук провёл рукой по лацкану, задержал пальцы на пуговице, и от этого простого жеста у Тэхена перехватило дыхание. — Очень нравится. Но ты же не любишь пиджаки. — Их любишь ты, — Тэхен поднял глаза, встречаясь с ним взглядом. В этом взгляде было всё: нежность, благодарность, обещание. — Люблю я тебя, — Чонгук чуть улыбнулся, и от этой улыбки у Тэхена внутри разлилось тепло. — А пиджаки – просто неотъемлемая часть моей работы. Если тебе неудобно, переоденься. Это не первое наше свидание, чтобы идти на такие жертвы. — Вы прекратите нежничать? — донеслось с дивана, но в голосе Хосока не было раздражения – только привычное подшучивание. — Никогда, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. Он смотрел только на Тэхена. — Стоп! — Хосок вдруг вскочил с дивана и подлетел к ним с такой скоростью, что Намджун едва увернулся от его локтя. — Шеф! Это правда?! Вы теперь начальник Намджуна?! Чонгук переглянулся с Тэхеном и пожал плечами с таким видом, будто речь шла о погоде: — Формально – да. Но Намджун всё равно будет делать только то, что сам решит. Я уже смирился. Хосок рассмеялся в голос, хлопая себя по коленям и пританцовывая на месте: — Намджун, ты потерял хватку! Ха-ха-ха! Твой начальник теперь – твой же подчинённый! Вернее, бывший подчинённый! Я дожил до этого дня! Намджун медленно повернул голову и посмотрел на Хосока. Это был взгляд, который мог бы испепелить целый город, но Хосок за два года научился не обращать на него внимания. — Не забывай, что я все еще старше тебя, — холодно заметил Намджун, но в его голосе слышалась привычная усталость. — И если ты сейчас не замолчишь, я тебя убью. — Ой, да брось! — Хосок ничуть не испугался. Он даже сделал шаг ближе к Намджуну. — Когда мы целовались в твоей машине, ты был не таким кровожадным. Он резко замолчал, прижимая ладонь ко рту. Глаза его стали размером с блюдца. Краска медленно, но верно заливала его лицо – от шеи до корней волос. Тэхен, который уже собрался уходить с Чонгуком, резко развернулся. Глаза его сверкнули любопытством и легкой насмешкой: — Что вы делали?! Хосок в панике заметался взглядом по комнате, ища пути к отступлению. Намджун медленно, с достоинством римского сенатора, поставил чашку на стол и уставился в стену, делая вид, что происходящее его совершенно не касается. — Я ничего не говорил! — выпалил Хосок, пятясь к дивану. — Тебе показалось! Это был голос из телевизора! — У нас телевизор выключен, — спокойно заметил Чонгук, скрещивая руки на груди. Он явно наслаждался ситуацией. Хосок застонал и спрятался за спинку дивана, откуда донёсся его приглушённый голос: — Я хочу умереть. Прямо сейчас. Заберите меня, инопланетяне. Намджун медленно поднял чашку с кофе и сделал глоток. Его лицо оставалось невозмутимым, но Тэхен заметил, как дрогнули уголки его губ. Чонгук, который обычно не смеялся громко, сейчас откровенно улыбался, качая головой: — Хосок, ты просто невыносим. В хорошем смысле. — Это всё Намджун виноват! — донёсся голос из-за дивана. — Это он меня таким сделал! — Я вообще молчал! — возмутился Намджун, но в его голосе не было злости. — Но смотрел! Ты на меня так смотрел, что я... — Так, всё! — Чонгук поднял руку, останавливая этот поток откровений. — Потом разберётесь. На досуге. А мы с Тэхеном идём на свидание. — Это какое по счёту? Сто пятое? — Сто тридцать седьмое, — поправил Чонгук, беря Тэхена за руку и переплетая их пальцы. — Я же обещал конфетно-букетный период. Слово надо держать. — И этот период уже два года не заканчивается! — Тэхен сиял так ярко, что, казалось, мог осветить всю комнату без лампочек. — Не заканчивается, — подтвердил Чонгук, глядя на него с такой нежностью, что даже Намджун на секунду отвёл взгляд. — Потому что ты заслуживаешь самого лучшего. — Для человека, который считает себя неромантичным, ты очень профессионально ухаживаешь, — усмехнулся Тэхен, чувствуя, как сердце переполняется счастьем. — Ты просто меня таким сделал. Ты – мой главный учитель. — Ой, всё, идите уже, — Хосок вылез из-за дивана и замахал руками, будто отгонял назойливых мух. — А то меня сейчас стошнит от вашей сладости. У меня сахар в крови подскочит. ——— Они ехали за город в уютной тишине, наполненной только тихим шорохом шин и дыханием друг друга. За окнами машины мелькали огни ночного Сеула – яркие, неоновые, живые. Город дышал, пульсировал, жил своей жизнью. Потом огни стали реже, потянулись пригороды с их тихими улочками и спящими домами, редкие деревья, покрытые инеем, и наконец дорога вынырнула к открытому полю, где небо было чёрным и бесконечным, усыпанным миллиардами звёзд. Чонгук остановил машину на небольшом холме, откуда открывался вид на долину, укрытую снегом. Выключил двигатель, и тишину заполнил лишь тихий шорох ветра, играющего с верхушками деревьев. Они вышли из машины, и холодный воздух обнял их, напоминая, что зима ещё не отпустила город. Чонгук достал из багажника тёплый плед – большой, мягкий, пахнущий домом – и укрыл им их обоих. Тэхен прижался к нему, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Помнишь, мы хотели когда-то погулять в парке? — тихо спросил Тэхен, глядя в небо. Звёзды сегодня были особенно яркими, словно специально для них. — Помню. — Чонгук взял его за руку, согревая холодные пальцы. — Мы тогда не успели. Но теперь у нас есть это. — Это лучше, чем парк. — Тэхен повернул голову и посмотрел на него. В свете звёзд лицо Чонгука казалось высеченным из мрамора, но глаза были живыми, тёплыми, полными любви. — Намного лучше. Они сели на капот машины, укрывшись одним пледом. Тэхен положил голову на плечо Чонгука, чувствуя, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, уверенно. — Знаешь, — задумчиво сказал Тэхен, глядя в бесконечное звёздное небо, — иногда я думаю о том, что было. О Юнги. О всех тех, кого мы потеряли. — Я тоже, — тихо ответил Чонгук. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась глубина. — Но теперь это просто мысли. Они не причиняют боль. Просто... напоминают. — О чём? — О том, что мы справились. Что даже такое можно пережить. Что жизнь продолжается. И что она прекрасна. Тэхен повернул голову и посмотрел на него. Звёзды отражались в глазах Чонгука, делая их такими глубокими, что можно было утонуть, раствориться, исчезнуть – и быть счастливым. — Чонгуки. — М? — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что два года назад ты нашёл меня в том подвале. Спасибо, что не сдался. Спасибо, что каждый день делаешь меня счастливым. Чонгук притянул его ближе, поцеловал в макушку, вдыхая запах его волос. — Это ты меня спасибо скажи. Если бы не ты, я бы до сих пор был ледяной глыбой. Ходил бы по управлению, пугал всех своим видом и думал, что жизнь – это только работа. — Ты и сейчас иногда глыба, — усмехнулся Тэхен. — Вчера на Хосока так посмотрел, что он полдня прятался. — Но ты умеешь растапливать, — Чонгук чуть отстранился, заглядывая ему в глаза. — Ты единственный, кто может. Тэхен засмеялся – тихо, счастливо, и этот смех разлился в морозном воздухе, как музыка. — Люблю тебя. — И я тебя. Каждый день сильнее. — Даже когда я ною, что устал? — Даже тогда. — Даже когда я ношу твои пиджаки и жалуюсь, что они мне велики? — Особенно когда ты носишь мои пиджаки. — Чонгук улыбнулся. — Ты в них такой... домашний. Родной. Тэхен покраснел и уткнулся носом в его плечо. Они сидели на капоте машины, глядя на звёзды, и молчали. Но это молчание было наполнено таким теплом, таким доверием, такой любовью, что никакие слова были не нужны. Ветер стих. Мир замер, словно тоже любовался этой картиной – двое под одним пледом, на фоне бескрайнего неба, усыпанного звёздами. — Чонгуки, — прошептал Тэхен. — М? — О чём ты думаешь? — О том, что тысяча свиданий – это мало. — Чонгук чуть сжал его плечо. — Нам нужно миллион. — Миллион? — Тэхен рассмеялся. — Это почти три тысячи лет. — Значит, будем жить три тысячи лет. — Договорились. Они поцеловались – легко, нежно, обещающе. И в этом поцелуе было всё: прошлое, которое осталось позади, настоящее, которое было прекрасным, и будущее, которое ждало их за горизонтом. Впереди было много свиданий, много подарков, много конфетно-букетных дней. Впереди была целая жизнь – с её радостями и печалями, с её взлётами и падениями. Но теперь у них было главное – они были вместе..навсегда вместе. А вместе они могли всё.