обещание жить

В этом городе не выживают. Здесь существуют. Осенью его накрывает густым, тяжелым туманом, который пахнет сырой землей и прелыми листьями. Весной он захлебывается талым снегом и грязью, которая налипает на подошвы кроссовок тоннами, заставляя ноги казаться чугунными. Летом здесь душно и пыльно, а зимой так тихо, что можно сойти с ума от звона в ушах. Говорят, раньше у города было имя. Теперь его называют просто — Район. Потому что все дороги ведут сюда, а уехать удается единицам. Ли Минхо знал это лучше других. Он родился здесь, на окраине, в панельной пятиэтажке, где по подъездам вечно воняет кошками и перегаром, а лифт не работает с тех пор, как Минхо пошел в первый класс. Сейчас он учился в выпускном, и лифт все еще не работал. В комнате Минхо было тесно от вещей, которые он ненавидел. Старые обои в цветочек, которые клеила еще бабушка. Скрипучий диван, на пружинах которого можно было играть, как на ксилофоне. И горы пустых банок из-под энергетиков. «Бёрн», «Ред Булл», «Адреналин» — они громоздились на подоконнике, под кроватью, на столе, создавая вокруг него аллюминиевый частокол, защиту от внешнего мира. Сердце колотилось где-то в горле. Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в одну точку. В груди разрастался тугой, горячий шар. Тревога. Его старая подруга. Она приходила всегда неожиданно — на уроке, в душе, посреди ночи, и начинала выкручивать внутренности. Вдох. Выдох. Он открыл очередную банку. Шипение газа показалось оглушительным. Сладкая, химическая жидкость обожгла горло. Через минуту сердце забилось еще быстрее, но к горлу подкатила тошнота. Игнорируя ее, Минхо сделал еще глоток. Энергетики были его единственным лекарством. Врач говорил про антидепрессанты, но на них нужны деньги, а еще лучше — уехать отсюда. Но деньги были только на «Бёрн». За окном, в мутном стекле, отражался забор городского парка и верхушки тополей. А еще — красное пятно. Минхо зажмурился, потом открыл глаза. Пятно исчезло. Просто показалось. Или нет? --- Хван Хенджин стоял на крыше заброшенного гаража и смотрел на дым от своей сигареты. Тот поднимался вверх и тут же таял в сером небе, будто его и не было. Как и все остальное в этом городе. Хенджин жил в новом районе, в доме, который его мать сдавала студентам. Сам он занимал маленькую комнатку на первом этаже, с окном, выходящим прямо на помойку. Это было удобно — можно было выбрасывать бычки, не вставая с подоконника. Курить он начал в четырнадцать. Сначала за компанию, потом — чтобы заглушить вкус. Вкус той ночи, когда он впервые увидел Жнеца. Хенджин не знал, как это называется на самом деле. В книгах писали про всадников Апокалипсиса, про ангелов смерти. Но тот, кого встретил он, был просто человеком. Молодой парень в старомодном черном пальто, с бледным, осунувшимся лицом. Он стоял на остановке рядом с Хенджином, когда они оба ждали автобус. Хенджин тогда курил, прячась от дождя под козырьком. Парень повернулся к нему и улыбнулся. Улыбка была странной — не злой, но какой-то безнадежной. — У тебя вкус пепла на губах, — сказал он. — Я люблю этот вкус. — Чего? — переспросил Хенджин, но парень уже не смотрел на него. Он смотрел сквозь дождь, туда, где из-за поворота вылетал грузовик. Автобуса не было. Был только этот грузовик, который вылетел на тротуар, сбивая остановку в щепки. Хенджин очнулся в луже, весь в осколках стекла. Рядом, в луже крови, лежала старушка, которая стояла за его спиной. Парня в черном пальто не было. Исчез. Будто его и не существовало. С тех пор Хенджин их видел. Иногда — мельком, в толпе. Иногда — ясно, как сейчас. Внизу, на детской площадке, качались качели. Пустые. А на одной из них сидел парень в черном пальто и смотрел прямо на Хенджина. Тот же самый. Или другой? Хенджин уже не разбирал. Он лишь глубоко затянулся, позволяя дыму заполнить легкие, чтобы перебить привкус страха. В этом городе жнецы не просто собирали души. Они жили здесь. Ждали выпускников. Потому что каждый год, весной, кто-то из старших классов уходил. Не уезжал, не переводился — уходил. Пропадал бесследно. Или его находили. Чаще всего — в парке, на старом дереве, с красной лентой на ветке. Говорили, это самоубийства. Говорили, несчастные случаи. Но все знали правду: Жнецы приходили за теми, у кого не осталось причин оставаться. Хенджин тряхнул головой, отгоняя мысли. Он спрыгнул с гаража, приземлился на кучу песка и, сутулясь, побрел в сторону школы. Сегодня была суббота, но у них была тренировка по бегу. Школьная легкоатлетическая секция — единственное место, где Хенджин чувствовал себя почти живым. Когда легкие горели, а мышцы сводило судорогой, у него не оставалось сил думать о жнецах. На стадионе уже кто-то был. Одинокая фигура нарезала круги по залитой резиновой крошкой дорожке. Минхо. Ли Минхо. Они учились в параллельных классах, но пересекались только здесь. Минхо был капитаном команды. Лучший бегун на длинные дистанции в районе. Тренер говорил, что у него талант, что ему надо ехать в город, поступать в спортивный интернат. Но Минхо не ехал. Он бежал ровно, мощно, почти без усилий. Но когда Хенджин подошел ближе, он увидел, что на висках у парня блестит пот, а глаза — бешеные, расширенные, как у загнанного зверя. Минхо не замечал ничего вокруг. Он бежал от себя. Хенджин сел на трибуну, достал пачку. Закурил, наблюдая. На третьем круге Минхо споткнулся, чуть не упал, схватился за бок и сошел с дорожки. Он подошел к трибунам, тяжело дыша, достал из сумки банку энергетика и жадно присосался к ней. Руки у него дрожали. — Сдохнешь ведь, — негромко сказал Хенджин, стряхивая пепел. Минхо дернулся, будто его ударили током. Он даже не заметил, что здесь кто-то есть. Обернулся. Взгляд его уперся сначала в сигарету, потом в лицо Хенджина. — А ты? — хрипло ответил Минхо. — Сопли зеленые выкашляешь? Хенджин усмехнулся. В горле действительно першило. — Я хотя бы знаю, от чего подохну. Минхо ничего не ответил. Он просто стоял, сжимая в руке банку, и смотрел куда-то в сторону, на забор, отделяющий стадион от парка. Там, за сеткой-рабицей, темнели голые осенние деревья. — Слышал, у тебя сердце шалит, — сказал Хенджин, не потому что хотел продолжить разговор, а потому что тишина давила. — В раздевалке пацаны трепались. Говорят, тебя с физры в медпункт уводили. Минхо дернул плечом. — Врачи — идиоты. Сказали, ритм сбивается. Аритмия. Тоже мне, болезнь. Просто надо больше пить кофеин. — Кофеин как раз его и сбивает, — Хенджин говорил лениво, растягивая слова. — Ты, наверное, единственный человек в мире, который лечит тахикардию энергетиками. Минхо наконец-то посмотрел на него в упор. Взгляд у него был тяжелый, колючий, но в самой глубине плескалось что-то жалкое, испуганное. — А ты единственный человек, который лечит рак легких никотином. Какие проблемы? Хенджин затушил бычок о подошву кроссовка и спрятал в пустую пачку. Мусорить на стадионе было нельзя — тренер ругался. — Проблем нет, — согласился он. — Есть только последствия. Минхо хмыкнул и, развернувшись, пошел к раздевалкам. Его спортивная сумка болталась на плече, задевая по ноге. Хенджин смотрел ему вслед и вдруг заметил то, от чего у него похолодело внутри. На заборе, прямо за спиной Минхо, сидел Жнец. Тот самый. В черном пальто. Он сидел, скрестив ноги на верхней перекладине, и смотрел на удаляющуюся фигуру Минхо. Потом перевел взгляд на Хенджина и медленно, очень медленно, провел пальцем по горлу. Хенджин зажмурился. Когда открыл глаза, Жнеца не было. Только ветер гонял по пустым трибунам сухие листья. В раздевалке пахло потом, сыростью и железом. Минхо сидел на скамейке, уронив голову на руки. В груди все еще бухало, хотя бег он закончил минут десять назад. Тревога не отпускала. Она сжимала горло невидимой удавкой, заставляя сердце пропускать удары, а потом биться в ускоренном темпе, будто пытаясь наверстать упущенное. Дверь скрипнула. Вошел Хенджин. Он был выше Минхо, хотя и тощий, как жердь. Длинные светлые волосы падали на глаза. Вообще-то Хван считался красивым — девушки из их школы сходили по нему с ума, но сам он, казалось, этого не замечал. Или ему было плевать. — Ты чего такой дерганый? — спросил Хенджин, садясь напротив. — А ты чего такой любопытный? — огрызнулся Минхо, не поднимая головы. — Да так. Показалось, что ты сейчас в обморок грохнешься. Мне потом тащить тебя в медпункт, мы одной команды. Минхо поднял голову. Лицо у него было бледное, под глазами залегли глубокие тени. Красивый, подумал Хенджин отстраненно. Острые скулы, четкая линия челюсти, губы, которые он постоянно кусал в нервном тике. Только взгляд слишком тяжелый для семнадцати лет. — Не надо меня никуда тащить, — процедил Минхо. — Со мной все в порядке. — Ага. Особенно заметно по банкам, которые ты глушишь литрами. Минхо резко встал. Схватил сумку. — Иди ты в жопу, Хван. Лечи сам себя. Он почти выбежал из раздевалки, с силой хлопнув дверью. Гул эхом прокатился по пустому помещению. Хенджин остался сидеть. Он смотрел на дверь и думал о том, что ему, в общем-то, плевать. Но Жнец на заборе… Он смотрел на Минхо. Не на Хенджина, который умел их видеть, а на Минхо. Это значило только одно.