обещание жить

В понедельник в школу не пришел Чонин. Сначала никто не обратил внимания. Подумаешь, прогуливает. Он часто прогуливал. Но к третьему уроку в класс зашла завуч и тихо переговорила с учительницей. Та побледнела и вышла. Потом по школе поползли слухи. Чонина нашли в парке. На старом дубе, том самом, который все обходили стороной. На ветке висела красная лента. Минхо узнал об этом на большой перемене. Он сидел в столовой, ковырял вилкой неаппетитную котлету и слушал, как за соседним столиком девчонки перешептываются. — Говорят, там кровища была... — Да нет, он повесился. — С чего бы ему? У него же все нормально было... — Ничего не нормально. Он же из детдома. И его хотели обратно отправить, опекуны отказались. — Бедный... Минхо воткнул вилку в котлету с такой силой, что тарелка жалобно звякнула. Перед глазами поплыло. Он вскочил и выбежал из столовой, чуть не сбив с ног входящую училку. В туалете его вывернуло. Он стоял на коленях перед унитазом, трясясь всем телом, и не мог остановить рвотные спазмы. Желудок был пуст, но организм все равно пытался избавиться от того, что отравляло его изнутри — от страха. Чонин. Они вместе бегали кроссы. Чонин был младше на год, вечно улыбчивый, лопоухий пацан, который таскал Минхо его сумку, потому что уважал старших. И вот теперь Чонина нет. Красная лента на дубе. — Эй. Голос раздался от двери. Минхо поднял залитое слезами и потом лицо. В дверях стоял Хенджин. В руках он мял пачку сигарет. — Отвали, — прохрипел Минхо. — Умойся. У тебя вид, как у зомби. Хенджин подошел к раковине, пустил воду. Минхо кое-как поднялся, подошел, сунул руки под ледяную струю. В зеркале отразились двое — бледный, трясущийся Минхо и спокойный, почти отстраненный Хенджин. — Ты знал его? — спросил Минхо, глядя в раковину. — Знал. Бегали вместе. — И тебе похер? Хенджин промолчал. Он достал сигарету, сунул в рот, но зажигалку не вынул. Просто жевал фильтр. — Не похер, — сказал он наконец. — Просто я привык. Это уже третий за два года. Минхо резко повернулся к нему. — Что ты несешь? — То, что ты и сам знаешь, — Хенджин посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был странный — пустой, но в то же время видящий слишком много. — В этом городе дети умирают. Каждую весну. И каждую осень. И никого это, в общем-то, не удивляет. Находят предлог: несчастный случай, самоубийство, передоз. А правда в том, что за ними приходят. — Заткнись! — Минхо схватил его за грудки, прижал к кафельной стене. — Заткнись, придурок! Никто ни за кем не приходит! Люди просто... просто не справляются! — Отпусти, — спокойно сказал Хенджин. Минхо дернулся, но не отпустил. Тогда Хенджин вынул сигарету изо рта и ткнул его пальцем в грудь. — Ты же сам не справляешься. Я вижу. У тебя в глазах такая паника, что хоть вой. Ты пьешь эту дрянь, чтобы заглушить страх. Но он все равно сильнее. И однажды ты сорвешься. Минхо ослабил хватку. Руки безвольно повисли. Он отступил на шаг, потом еще на один, пока не уперся спиной в противоположную стену. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Откуда ты, блять, все знаешь? Хенджин пожал плечами. — Я вижу то, что другие не видят. И мне от этого не легче. Он вышел из туалета, оставив Минхо одного. А Минхо сполз по стене на грязный пол и закрыл лицо руками. Перед глазами стояла красная лента. --- После уроков Минхо не пошел домой. Он бродил по городу, сам не зная куда. Ноги привели его к парку. Место происшествия уже оцепили, но любопытных почти не было. В этом городе умели не совать нос в чужие дела. Минхо стоял у ограждения и смотрел на старый дуб. Его мощные ветви тянулись к серому небу, будто просили пощады. На одной из них, высоко, все еще болтался обрывок красной ленты. Милиция не сняла, или сорвать забыли. — Красивое дерево, правда? Минхо вздрогнул. Рядом стоял парень. Незнакомый. Высокий, в черном длинном пальто, слишком легком для такой погоды. Лицо бледное, осунувшееся, глаза глубоко посажены. Он улыбался, глядя на дуб. — Говорят, оно исполняет желания, — продолжил парень. — Надо только загадать и оставить ленту. А потом подождать. — Какие желания? — хрипло спросил Минхо. — Разные. Например, чтобы все закончилось. Чтобы больше не было больно. — Парень повернулся к Минхо. Взгляд у него был странный — пустой, как у рыбы, и в то же время пронизывающий насквозь. — У тебя ведь тоже есть такое желание, да? Минхо хотел ответить, но язык прилип к гортани. Сердце забилось где-то в ушах, заглушая все звуки. Перед глазами поплыло. — Не сегодня, — вдруг раздался резкий голос. Между Минхо и парнем встал Хенджин. Откуда он взялся — непонятно. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на незнакомца в упор. — Проваливай, — сказал Хенджин. — Он не твой. Парень в пальто улыбнулся. Улыбка была нехорошая. — Ты не можешь защищать всех, Хван. Ты всего лишь человек. И скоро твое время тоже придет. — Мое — может быть. Но не его. Иди. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Минхо казалось, что воздух между ними искрит, как оголенный провод. Потом парень в пальто развернулся и пошел прочь, бесшумно ступая по опавшим листьям. Хенджин выдохнул. Только сейчас Минхо заметил, что у него трясутся руки. — Ты... ты его знаешь? — выдавил Минхо. — Пойдем отсюда, — вместо ответа сказал Хенджин. — Нужно убираться. Пока они не вернулись. Он схватил Минхо за руку и потащил прочь от парка. Рука у него была холодная и цепкая, как у мертвеца. Но Минхо не вырывался. Потому что боялся остаться один. Они сидели на школьном стадионе. Солнце уже село, и прожекторы не горели — тренировка закончилась. Только тусклый свет из окон спортзала падал на резиновую дорожку. Было холодно. Минхо дрожал, но не от холода. Хенджин сидел рядом на трибуне, курил. Молчал. — Кто это был? — наконец спросил Минхо. Хенджин глубоко затянулся, выпустил дым в темноту. — Ты не поверишь. — После того, что я видел, я поверю во что угодно. Хенджин покосился на него. В полумраке лицо его казалось высеченным из камня. — Это Жнец. Они приходят за теми, кто готов уйти. За теми, у кого нет сил жить. — Чушь, — автоматически сказал Минхо, но голос дрогнул. — Я сам не верил. Первый раз, когда увидел, думал — крыша едет. Но потом... — Хенджин замялся. — Потом я понял. Я вижу их с четырнадцати лет. Они всегда рядом. Стоят за спиной у тех, кто скоро умрет. Минхо вспомнил, как Жнец смотрел на него сегодня. С интересом, как на добычу. — Он... он смотрел на меня, — прошептал Минхо. — Значит, я... — Нет, — резко оборвал Хенджин. — Он смотрел на тебя, но ты еще здесь. Ты со мной разговариваешь. Значит, не все потеряно. Они приходят не за всеми подряд. Только за теми, кто уже сдался. Минхо закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись пустые банки из-под энергетиков, ночные кошмары, постоянное чувство, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а разум — из головы. Он ведь правда сдался. Давно. Просто продолжал дышать по инерции. — Я не знаю, как жить дальше, — признался он. Голос сорвался на шепот. — Каждую ночь мне кажется, что я умру во сне. Каждое утро я просыпаюсь и ненавижу себя за то, что проснулся. Я пью эту дрянь, потому что без нее я вообще не встаю с постели. А с ней у меня сердце останавливается. И это... это единственное, что меня радует. Мысль о том, что скоро оно остановится навсегда. Хенджин слушал молча. Сигарета в его пальцах догорела до фильтра, но он не замечал. — Я тоже так думал, — сказал он наконец. — Тоже хотел, чтобы все закончилось. После того, как увидел их в первый раз. Думал — схожу с ума. Лучше сдохнуть, чем жить с этим. — И что? — А ничего. — Хенджин пожал плечами. — Я просто решил, что если уж подыхать, то хотя бы покурить напоследок. А потом втянулся. И теперь курю, чтобы не думать о жнецах. Глупо, да? — Не глупее, чем глушить энергетики, — усмехнулся Минхо. Они замолчали. Тишина была не тягостной, а какой-то... общей. Будто они сидели в одной лодке посреди темного океана, и им было уже все равно, куда плыть, лишь бы не в одиночку. — Слушай, — вдруг сказал Минхо. — А давай... — Что? — Давай пообещаем друг другу. Хенджин повернулся к нему. В темноте блеснули глаза. — Какое обещание? Минхо сглотнул. Слова давались тяжело, будто он вытаскивал их из себя клещами. — Ты... ты бросишь курить. А я... я перестану пить энергетики. И... и перестану быть тревожным. Попытаюсь, по крайней мере. — Это не работает так, — покачал головой Хенджин. — Тревожность — это не привычка. Это болезнь. — Знаю. Но если я буду знать, что ты не куришь, потому что я тебя попросил... Может, мне станет легче. Может, я смогу дышать. Хенджин долго молчал. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. Ветер шелестел сухими листьями на беговых дорожках. — А если я не смогу? — спросил Хенджин. — Если сорвусь? — Тогда и я сорвусь. — Минхо посмотрел на него в упор. — Значит, будем тонуть вместе. Хенджин усмехнулся. Коротко, горько. — Странный у нас договор. Мы обещаем друг другу не убивать себя, но оставляем лазейку: если один сдохнет, второй может последовать за ним. — Мы не сдохнем, — твердо сказал Минхо. И сам удивился своей уверенности. — Мы не сдохнем, Хван. Потому что теперь нам есть, кому обещать. Они смотрели друг на друга в темноте. Хенджин вдруг протянул руку. Минхо пожал ее. Ладонь у Хенджина была сухая и горячая. — Договор, — сказал Хенджин. — Договор, — эхом отозвался Минхо. Где-то за их спинами, на заборе стадиона, сидел Жнец в черном пальто. Он смотрел на них, склонив голову набок, как любопытная птица. Потом спрыгнул и исчез в темноте. Сегодня ему не досталось добычи.