command me to be well

АВГУСТ Юнхо прибывает на рассвете, на маленьком пароме, который, покачиваясь на серой бесцветной воде, взрезает густой туман, выплывая к нужному острову будто бы по случайности. Он сжимает покрытые ржавчиной поручни, ежась от холодных порывов ветра, от которых никуда не спрятаться на небольшой открытой палубе. Внутри ледяным комком сжимается неясная тревога, когда проявляются впереди темные скалистые берега. Волны бьются о крупные камни, белой пеной стекая обратно в море. Эхом разносится над гладью глухой перезвон колоколов из интерната, не становящийся громче, даже когда они пристают к небольшому деревенному причалу, спрятавшемуся под одним из отвесов. Кроме Юнхо, из пассажиров здесь только пожилая пара, не проронившая ни слова за все время пути. Их встречает сонная девушка с длинными светлыми косами, грубо восклицает: — Ма! Па! Быстрее, — отталкиваясь от деревянного столба, служащего опорой для навеса. Юнхо перехватывает кожаную ручку своей дорожной сумки, поправляет воротник сутаны, привычно давящий на шею, и спускается вслед за ними, осматриваясь в поисках своего провожатого, но никого, кроме странной семьи, не замечает. Вместе с девочкой и ее родителями, семенящими по усыпанной гравием дорожке вверх по склону, испаряется и ощущение жизни, растворяясь в утреннем тумане. Юнхо провожает взглядом отчаливающий паром, а когда снова смотрит назад, то замечает худую темную фигуру, неспешно спускающуюся к причалу. — Доброе утро, — произносит человек, чертами лица смахивающий на птицу. Очки сидят на его изящном носу аккуратно, но из-за толстых линз глаза его выглядят неестественно большими и темными. Человек протягивает ему руку, изящно разгибая длинные пальцы, и холодно, неуютно улыбается. — Пак Сонхва, заместитель директора по учебной работе. — Отец Чон, — сухо отвечает Юнхо, бегло пожимая его ладонь. Улыбаться в ответ на грубость, пусть и не высказанную вслух, он разучился еще в семинарии, поэтому, наверное, здесь и оказался. — Я догадался, — фыркает Пак Сонхва, а потом разворачивается, глухо цокнув каблуками лакированных ботинок по деревянным доскам, и сходит с причала на берег, не удосуживаясь проверить, следует ли Юнхо за ним. Они идут в тишине навстречу рассеянным лучам утреннего солнца, бьющим прямо в глаза с вершины холма: Пак Сонхва впереди, спрятав руки в карманах дорогого пальто, Юнхо за ним, взвалив на плечо сумку. — Не понимаю, когда я успел вас чем-то обидеть, — не выдерживает Юнхо, раздосадованный тем, что первый же человек, которого он встретил на новом месте работы, относится к нему враждебно. Конечно, ему стоило бы проявить смирение, и он обязательно обсудит с Богом в своей вечерней молитвы неуместность таких эмоций, но он добирался сюда более суток и рассчитывал хотя бы на иллюзию гостеприимства и радушия. Как правило, сначала он всем нравится. Он много трудился, чтобы всем нравиться. — Конечно, не понимаете, — со смешком отзывается Пак Сонхва, не останавливаясь и не оборачиваясь на него. Его голос звучит четко, громко, как и подобает учителю, но смешивается со свистом ветра на открытом каменистом склоне и пронзительными переливами птиц вдалеке. — Лично вы, отец, мне глубоко безразличны, но меня устраивало, как все работало при прежнем преподобном, благослови Господь его душу. Такие, как вы, в месте вроде этого — всегда проблемы. — Такие, как я? — спрашивает Юнхо, едва ускоряясь, чтобы не отставать, и, может, даже сравняться с ним. Мелкие камешки с тропинки разлетаются в стороны с каждым его шагом, звонким шорохом рассыпаясь по дорожке. Вряд ли Пак Сонхва удивит его — каких только эпитетов о себе Юнхо не слышал — но ему все равно интересно, что за карту ему предстоит крыть в этот раз. — Красивые, — отвечает Сонхва с заметным холодом в голосе и все же поворачивается, бросая на Юнхо взгляд, в котором читается не то жалость, не то презрение. — Вы даже не представляете, с чем вам предстоит столкнуться, отец Чон. Я видел, как люди с принципами куда более осязаемыми, чем клятвы невидимому Богу, поддавались искушению и падали на дно, а мне приходилось разбираться с последствиями. С лицом вроде вашего… — При всем уважении, господин Пак, не думаю, что стайка разгоряченных молодостью школьников может повлиять на данные мной обеты. — При всем уважении, отец Чон, — спокойно говорит Пак Сонхва, останавливается, дожидаясь, когда Юнхо подойдет к нему, а потом наклоняется и поправляет его колоратку. Когда он поднимает глаза, то его лицо оказывается очень близко, и Юнхо не нравится, сколько снисхождения он считывает в этом пристальном взгляде. — Я работаю здесь десять лет, и если я что и понял, так это то, что не стоит недооценивать запертых на уединенном острове подростков, которых здесь в десять раз больше, чем взрослых. Вы на их территории, и я не думаю, что вы готовы с ними столкнуться. Он нажимает на кнопку вызова охраны рядом с высокими коваными воротами, и через несколько мелодичных гудков они отворяются. Здесь дорожка уже выложена каменными плитами, газон аккуратно подстрижен, а ветвистые деревья рассыпаны по периметру в четком, выверенном порядке, от которого несет стерильностью и безжизненностью. Когда они уже подходят к центральному корпусу, больше смахивающему на величественный замок, Юнхо замечает торчащую из-за одного из деревьев светлую макушку. Глаза, большие и равнодушные, следят за каждым его шагом с каким-то детским любопытством, а потом их обладатель выходит на свет, не отрывая ладоней от ствола. Он в школьной форме, но такой бледный, что больше смахивает на призрака. Из-под клетчатых шорт торчат коленки, покрытые синяками, и Юнхо отводит взгляд, вдруг чувствуя себя очень неуютно. Парень наклоняет голову к плечу, нисколько не обеспокоенный тем, что его заметили, а потом его за плечо дергает чужая рука, затягивая обратно за дерево. Что-то в груди Юнхо беспокойным клубком ворочается, но успокаивается, едва Пак Сонхва заводит его внутрь, а за спиной закрываются массивные тяжелые двери с громким стуком. СЕНТЯБРЬ Птицы взмывают с крыши, расходясь в стороны двумя стройными линиями, только чтобы сойтись в одну и нырнуть к кромке леса за высоким забором. Есан выглядывает из-за колонны, выгнув шею, чтобы проследить их путь, завороженный тем, как синхронно они прижимают к своим маленьким телам крылья, переходя в свободное падение, прежде чем скрыться за кронами деревьев. На мгновение он представляет, что делает так же — запрыгивает на мраморный парапет, ограждающий балкон второго этажа учебного корпуса, разводит в стороны руки, ловя ветер ладонями. Шагает вниз, только чтобы у самой земли оттолкнуться и взмыть в небо. — Есан-и, ты снова не с нами? — спрашивает одна из его одноклассниц, о ком он помнит лишь то, что имя ее потешно рифмуется с дурацким детским ругательством. Она хмурит брови, едва касаясь его локтя, выпячивает губу обиженно. Ее прикосновение ему неприятно, но слова, которые полагается говорить в таких случаях, чтобы никого не обидеть, испаряются из его головы — слишком отвлекает показная невинность ее жестов, которой Есан и сам пытается научиться. — Не трогай ты его, — осекает ее Уен, бесцеремонно стряхивая ее пальцы с Есана. Ему это позволено делать, потому что для него уже давно выбрана пара, и жизнь его, в целом, устроена, что бы он сам об этом всем ни думал. Учится он здесь скорее для проформы, а вовсе не чтобы найти себе удачную партию после выпуска. Уен вне их иерархии, и потому с ним дружить Есану безопасно. Он что-то говорит еще, но Есан не слушает, сосредотачиваясь на том, как пляшут тени от листьев на траве вдоль заборов. Солнце начинает клониться к краю горизонта, заливая двор теплым золотистым светом, и это хорошо. Это значит, что притворяться примерным и нормальным ему осталось не так уж и долго. Торчащий из-за дерева кроссовок он видит не сразу, слишком он сливается по цвету с пейзажем, но когда замечает, то не смотреть уже не может. Кроссовок дергается, взмывая в воздух, снова опускается на землю, будто танцуя. Лицо Хонджуна высовывается из укрытия наполовину, и он щурится, пытаясь разглядеть, заметил ли его Есан. Отсюда он выглядит очень маленьким, но Есан все равно улыбается себе под нос, хоть и знает, что он этого не увидит. — Мне пора, — говорит он Уену, целует воздух рядом с его щекой, а тот так поджимает губы, что становится ясно, что по лицу Есана он прекрасно понял, куда Есан сорвался. Но Уен хороший друг, и распекать его будет уже только ночью, когда Есан проберется в общежитие украдкой и попытается незаметно забраться на второй этаж их двухъярусной кровати. Он будет прав во всем — если кто узнает, куда Есан сбегает, то исключение станет меньше из его проблем. Омегам в его статусе даже садиться рядом с альфами не следовало бы, и никто не будет закрывать глаза на то, что он теперь порченый. Если бы Уен знал, с кем Есан тайком встречается, то было бы еще хуже. У Хонджуна репутация зловещая, мало кто его любит, но все побаиваются, хоть и кажется внешне, что примернее его воспитанника в соседней школе-побратиме не найдется. Просто почему-то проблемы возникают у всех, вне зависимости от степени влияния, если они решают перейти ему дорогу. Есана это приводит в восторг, потому что когда Хонджун шепчет ему на ухо, скользя по бедру вверх ладонью, что защитит, если их отношения вскроются, он ему верит. Он даже хочет это увидеть, и его не волнует, что фамилия Хонджуна не найдется ни в одной из книг с переписью местной аристократии. Ким Хонджун — это плохие новости, и он последний человек, с которым Есану стоило бы иметь дело. Именно поэтому Есан спускается на первый этаж, выходит на задний двор, незаметно проскальзывая в тенистую аллею, усаженную деревьями, и добегает до выгнутых прутьев забора, пробираясь сквозь них на ту сторону. Хонджун улыбается ему смешливо, хватая за руку, и тащит в гущу леса. У Есана нет крыльев, но скрывается за кронами начинающих желтеть листьев он совсем как те птицы. Сердце замирает у него под ребрами, когда Хонджун жмет его к дереву, аккуратно забираясь пальцами за ворот форменной рубашки и оглаживая шею. Он никогда не торопится — целует так, что они едва друг друга касаются, и Есан больше чувствует жар его дыхания, чем тепло его губ, и от этого бегут по телу мурашки. Он и не хотел бы, чтобы это было иначе. Его тело устроено неправильно, так же, как и разум, и эта оторопь от тихих, жарких прикосновений, кажется ему слаще, чем страстные объятия, которые так любят показывать в фильмах. Хонджун кладет ладонь на его талию, сминая ткань рубашки, прогибает его к себе, но так, чтобы телами они все равно не касались, и у Есана кружится голова от обещания того, что могло бы быть между ними. Ему больше нравится тяжесть пальцев Хонджуна на языке, чем с ним целоваться, и то, как он раздвигает его ноги коленом, после просто застывая и не давая ему шевелиться, только жмется ртом к его ключице сквозь ткань, прикусывая кожу под косточкой. Иногда Есан устает от того, как Хонджун его дразнит, и роняет его на землю, залезая сверху, позволяя себе жаться к нему в иступленном отчаянии, но даже тогда по-настоящему Хонджун его не трогает. Они целуются, как подобает, только перед тем, как разойтись в разные стороны — жадно, грязно, так, что прерываться на полуслове кажется пыткой, но в этом вся прелесть их встреч. Есан никогда не уходит удовлетворенный полностью, и ждет следующей больше, чем воскресной мессы. У него раскрасневшиеся щеки, растрепанные волосы, расстегнутая до половины рубашка, и он мало похож на приличного человека, когда оглядывается вслед Хонджуну, выглядящему ничуть не лучше, и заставляет свое сердце уняться, отгоняет застрявшую в низу живота истому. Ким Хонджун — плохие новости, но только ему известно, что Кан Есан его куда хуже. И все равно каждую неделю он возвращается, потому что их друг к другу тянет, пусть они иногда даже словом не обмениваются. Есана это устраивает, Хонджуна — не то чтобы, но это Есану тоже нравится. Так Хонджун держит его с еще большим трепетом. Ну и что, если это — нечестно? ОКТЯБРЬ Свет едва пробивается сквозь тусклые, покрытые пылью окна часовни. Они так высоко, что мысль о том, чтобы помыть их перед зимними морозами, никому даже не приходит в голову, хотя новый священник и пытается привести это место в порядок. Получается у него так себе — все его попытки обращаются прахом, когда ученики из обеих школ с разных краев острова под строгими взглядами учителей шумной невоспитанной гурьбой стекаются сюда очередным смурным воскресным утром. Покой и чистота, так охраняемые сердитым красавчиком всю неделю, нарушаются скрипом скамей, гулом разговоров, грязью, которую они растаскивают по каменному полу ботинками. Хонджуну отца Чона немного жаль, но лишь немного, куда больше он его забавляет. Старый священник нравился ему куда больше — мессы он вел короткие, под конец своей жизни и вовсе через раз их отменяя, и не обращал внимания на то, чем занята его паства, когда он монотонно зачитывал им свои любимые фрагменты из Священного Писания. Отец Чон полная его противоположность — следит, как коршун, за каждым их движением, не стесняется вслух отмечать неуместное, с его точки зрения, поведение, затягивает проповедь до бесконечности, если считает, что к нему проявляют неуважение. Даже учителя между собой называли его занозой в заднице — ну кому какая разница, что интернаты спонсируются церковью, как будто Богу не лениво так далеко заглядывать. Спасает Чона только то, что он по-особенному смазливый, и от взгляда его темных глаз и глубокого низкого голоса половина воспитанников и воспитанниц тает, воображая его у себя в постели. Нынче в моде светское воспитание, и обязательные воскресные походы в часовню между двумя школами давно лишь реверанс в сторону истории, а вовсе не зов души. Хонджун уверен, что настоящих католиков на острове можно пересчитать по пальцам, и то никто из них никогда в своей вере вслух не признается — чем ты наивнее, тем к тебе будут злее, а становиться объектом насмешек в этом месте ужасно неприятно. Хонджун — атеист. Сложно быть верующим, когда твой билет в элитный интернат — то, что ты нагулянный от любовницы сын и соглашаешься молчать об этом за шанс на нормальное будущее. Отец его, кстати, веровал истово. Вполне вероятно, что кончал он с именем Господа на губах, даже не задумываясь о том, что это богохульство. Есан сидит в соседнем ряду, чуть впереди, и на его светлые волосы, подсвеченные лучами солнца, смотреть куда приятнее, чем на скучный крест за спиной недовольного священника. Есан похож на ангела со своей прямой спиной, выглаженной формой, широко распахнутыми глазами. Хонджун знает, как искажается лицо ангела от удовольствия, когда его фасад разбирают по кирпичикам. Это — его собственная религия. Кан Есан — отличная партия, если у тебя есть деньги, власть, нагретое родственниками место в семейной компании или пост в правительстве. Единственный сын министра, по неудачному стечению обстоятельств родившийся омегой — его не отдадут кому угодно, его кровь и тело слишком драгоценны. Его не отдадут Хонджуну, но он и просить бы не вздумал, будь он даже хоть как минимум таким же знатным. Кан Есан — красивая безделушка, но пропасть внутри него так глубока, что глядя в нее Хонджун чувствует себя нормальным, а это так себе история. Дело не в том, что Есан его не любит. Хонджун и сам любить не умеет. Дело в том, что Есана ему хочет портить, и именно поэтому тот к нему так тянется, а это всегда плохо заканчивается. Ну и пусть от его тихой аккуратной улыбки у Хонджуна тепло внутри расплывается, а от изящной линии плеч взвыть хочется, настолько она идеальная. Пусть ему ничего не хочется больше, чем навсегда покрыть эту бледную кожу своим запахом, запереть его в своей комнате и не выпускать из нее ни на секунду, пока он не будет в его метках с ног до головы (Хонджун знает, носить их Есан будет с довольной гордостью). Это не любовь, это физиология. Хонджун любит забирать то, что ему не положено — на его жестких дисках и облачных хранилищах папки с именами одноклассников и учителей пухнут от количества рычагов, за которые он не стесняется дергать, если ему просто этого почему-то захочется. Один раз он довел до нервного срыва девушку-альфу, которая весь первый год задорно травила его за бедность и несоответствие статусу этого прекрасного заведения. Теперь она переводит ему каждый месяц ощутимые даже для ее кармана суммы, лишь бы никто не узнал, чем она занималась ночами со своим драгоценным кузеном. В другой раз, ему не понравилось, что от его соседа по комнате вечно несло потом, и через пару недель бессмысленных просьб и попыток решить вопрос дипломатией кто-то слил деканату видео, где тот курит траву, забившись под лестницей у черного входа, а еще, на всякий случай, запостил в твиттер с левого профиля, отметив официальный аккаунт интерната и парочку новостных изданий. Пришлось искать нового соседа, но зато дома никто не мешал старому наслаждаться своими вредными привычками и избегать простого человеческого душа неделями. Внимание Есана ему не положено тоже, но оно принадлежало ему безраздельно, пока вдруг не перестало. Месяц назад у Есана покрылась бы румянцем шея от его пристального взгляда, но сейчас он просто смотрит вперед, слишком уж внимательно слушая идиота-священника, и Хонджуну это не очень-то нравится. Отец Чон улыбается мягко, сцепив руки в замок, будто не знает, как хорошо смотрится — высокий, широкоплечий, отвратительно изящный. Будто не знает, сколько человек из тех, что делают вид, что слушают его внимательно, мечтают о его пальцах на своей шее. Отец Чон изображает смирение и спокойствие, но взгляд у него хищный, полный довольства и власти, кого бы ни старался он из себя корчить. Отец Чон пахнет не любовью и принятием, от него несет голодом, как бы ласково не облепляли солнечные лучи его скромное черное одеяние. Конечно, Есан им заинтересован — они похожи, как две капли воды своим захватывающим дух притворством. И пусть сделать с этим Хонджун пока ничего не может, он умеет ждать. Святоши оступаются особенно занимательно, и только вопрос времени — когда он сможет найти подходящий крючок, чтобы скинуть нового преподобного с его сияющего пьедестала. А потом Хонджун заберет и его себе тоже. НОЯБРЬ Деревья облетают за пару ночей, и теперь часовня недружелюбно торчит посреди дороги за оголенными темнеющими остовами, больше смахивая на склеп, чем на дом Божий. Холод внутри тоже кладбищенский, и Юнхо заканчивает с делами как можно скорее, хоть пальцы уже едва гнутся. Солнце светит нехотя, прилипнув к серому осеннему небу, и Юнхо накидывает пальто, закрывая за собой дверь, ежится, пряча ладони в карманы, отмахиваясь от мыслей, насколько все это бесполезно. Он и не рассчитывал найти на этом Богом забытом острове для себя какой-то новый смысл, но все равно не может избавиться от разочарования, которое ему придется долго и муторно отмаливать. Ему за многое приходится каяться, и если в епархии рассчитывали научить его смирению, то способ они выбрали отвратный. В каждом юном лице, смешливом и наглом, Юнхо видит себя, вот только они в конце года выйдут отсюда, а Юнхо никто не отпустит, пока он не станет скучным и послушным. По средам он коротает дни в библиотеке на правой стороне острова. Она — его любимая, потому что смотрят на него там не с вызовом, а восхищением. Слова Пак Сонхва эхом бьются в его голове каждый раз, когда он встречается взглядом с кем-то из воспитанников. Юнхо не чувствует себя ни взрослым, ни целомудренным, когда его разбирают на части голодные до впечатлений подростки. Не обращать на них внимания — до смешного просто, но в каждом правиле найдутся свои исключения. Его кутается в объемный шерстяной шарф, сверкающими оленьими глазами высматривая на подходе к школе знакомую фигуру, и расплывается в улыбке, стоит Юнхо подойти к нему и кивнуть в ласковом приветствии. — Я не знаю, где мое место, — говорит ему Кан Есан, прижимаясь макушкой к его коленям, когда они устраиваются на диване в библиотеке, а Юнхо читает ему вслух свои любимые сонеты. Его пальцы застывают рядом с мягкими светлыми волосами, которых он не решается коснуться. Невесомая тяжесть головы Есана липнет к его бедру под брюками, обжигает, а его вызывающая невинность делает все только хуже, напоминая о том, что искушение существует лишь в голове Юнхо, грязной и неправильной. Намерение куда хуже действия, когда хочется сломать что-то, тебе не принадлежащее даже. Юнхо хочет сказать — твое место в моих ногах, а потом вцепиться в тонкие пряди, прижать Есана лицом к ткани брюк, пока она не пропитается влагой от его слез и открытого аккуратного рта. — Тебе и не нужно знать, — отвечает он вместо этого и переворачивает страницу. Пальцы сжимают твердую обложку книги до побелевших костяшек, но этого мало. Есан засыпает, забравшись на диван с ногами. Штаны задираются, обнажая тонкие лодыжки в белоснежных гольфах. Его губы приоткрыты, и Юнхо подносит к его лицу ладонь, ловит его ровное теплое дыхание. Есан ерзает во сне, трется о его ногу макушкой. Юнхо пытается читать, но застревает на одной и той же строчке, смятенный своими неуместными мыслями. Ему бы подумать о чем-то эфемерном, вроде своей бессмертной души, но кажется странным разговаривать с Богом, когда все, чего ему хочется — провести по этим губам пальцем, чтобы проверить, такие ли они мягкие, как кажется. Есан просыпается медленно — лениво открывает глаза, взмахивая длинными светлыми ресницами, неспешно потягивается, выгибая спину, и закатное солнце просвечивает сквозь его тонкую блузу, выделяя контуры изящного хрупкого тела. Уголок губы дергается, когда он встречается с Юнхо взглядом. На мгновение Юнхо кажется, что он делает это все нарочно, и он испытывает вину за свои домыслы, когда Есан смущенно отворачивается, поправляя манжеты, перекрутившиеся на запястьях. — Надеюсь, я не слишком вас стеснил, — сокрушенно произносит Есан, наклоняет к плечу голову, давая солнцу подсветить его ничем и никем не тронутую бледную шею. — Нисколько, — убеждает его Юнхо, провожает до общежития, а потом молится полночи, до боли переплетая пальцы вокруг деревянных бусин четок, пока не начинают отниматься колени, но все равно не может избавиться от мысли, как славно было бы провести языком по этой тонкой коже. Есан в его взбудораженном разуме вздрагивает, сводя колени, выдыхает судорожно, никем до этого не тронутый, и Юнхо закрывает глаза, жалея о том, что вновь дал своим мыслям волю. Он этого не сделает, и от того тяжесть вины царапает изнутри только слаще. Есан кажется ему таким чистым и наивным, что он доводит себя до исступления, примеряя на него пороки. До тех пор, пока не замечает под воротом рубашки Есана темнеющий след от чьих-то пальцев. Есан касается его бездумно, губу закусывает, перелистывая страницу тетради, и когда он смотрит на Юнхо, замершего у окна учебной комнаты, в его глазах мелькает совсем не скромная покорность. Юнхо старше его, мудрее, но чувствует себя загнанной в силки птицей, тщетно рвущейся наружу и только делающей себе больнее. Есан касается губы ручкой, прокручивая ее в своих пальцах. Проталкивает ее внутрь, кончиком упираясь в край языка. Юнхо должен отвернуться, но вместо этого вцепляется в подоконник, и не отрывает от Есана напряженного, растерянного взгляда. Ручка исчезает наполовину, когда Есан смыкает вокруг нее губы. Его щеки втягиваются внутрь, когда он вытаскивает ее из своего рта с громким, влажным звуком и недоуменно смотрит на мокрый кончик, будто не понимая, как это случилось. Юнхо хочет дотронуться до него так сильно, что это никаким покаянием не исправить, да и не будет в нем ничего искреннего. Он представляет, как давится Есан его пальцами с этим же отстраненным, равнодушным выражением лица, и его кожу опаляет изнутри румянцем, выдающим его с потрохами. — Не поможете мне с концовкой для эссе? — спрашивает Есан, не скрывающий того, как доволен он его реакцией. Юнхо подходит и встает за его спиной, внимательно читая каждую написанную до этого строчку, и тихо диктует, наклонившись к его уху, очевидные выводы для работы о природе греха и добродетели. Есан застывает, не шевелясь, но аккуратно красивым почерком записывает его слова, краснея, когда чувствует на своей шее чужое дыхание. Юнхо не знает, почему он не может оставить его в покое. Юнхо сводит с ума невозможность до него по-настоящему дотронуться. ДЕКАБРЬ Зима приходит и застает Есана перед самим собой совсем оголенным, настолько, что в зеркало смотреть тошно. Одежда кажется грубой, сдавливающей легкие, чужие взгляды — липкими и грязными, а от звуков голосов даже просто где-то на этаже хочется разбить голову о камень, лишь бы перестать их слышать. Может, это из-за того, что солнце перестает показываться даже днем, закутавшись в бесцветные облака и погрузив весь остров в тоскливую апатию. Может, из-за того, что к последнему письму родителям ему пришлось приложить пару приличных, но призывных фотографий, которые не стыдно будет отослать брачному агенту, начавшему подбирать для него выгодные партии. Есану интересно, дождутся ли они, когда его нога ступит на землю на континенте, или бросят его под кого-то сразу здесь, когда отзвенят выпускные колокола. Его одноклассникам понравится смотреть, как на Есана, которого никому нельзя трогать, залезет мужчина или женщина вдвое, а то и втрое старше его. Как растечется вся его неприкосновенность под грязными пальцами того, кто сможет заплатить за нее достаточно дорогую цену. Вся школа придет посмотреть, как Кану Есану, наконец, показывают его место. Даже скандала не случится. Интересно, какое лицо сделает Ким Хонджун, чьи паучьи руки так высоко никогда не дотянутся. Может, он даже расплачется, что не забрал себе такую славную игрушку, пока еще мог быть у нее первым. Интересно, дрогнут ли пальцы у отца Чона, когда он будет благословлять в своей тесной церквушке поспешный и отвратный брак. Может, он даже поймает Есана за запястье, когда того будут выводить из часовни. Пробормочет что-нибудь о Господе, который не дает испытаний, которые мы не можем выдержать. Есана тошнит от их лицемерия, но куда больше — от его собственного. Первый раз, когда Есан увидел Кима Хонджуна, тот лежал на земле, прикрывая рот ладонью, и смеялся. Был день посвящения, первое совместное мероприятие между двумя интернатами на их потоке, и Есан хотел спрятаться в лабиринте из живой изгороди на заднем дворе чужого корпуса от шума и запахов, а попал в эпицентр павлиньей драки. Четверо против одного — едва ли честно, но альфы любили решать проблемы кулаками, а тот, которого они избивали, выглядел ужасно худым, низкорослым и неоформленным, настоящей насмешкой над своим вторым полом. Есан сморщил нос, скрестил на груди руки и шагнул вперед, подставляясь под удар и смотря на зачинщиков драки с ледяным любопытством. Они его узнали, и от того побледнели, оставляя свою жертву в покое и судорожно оправдываясь. — Не стоило, — сказал Хонджун, широко улыбаясь и сплевывая кровь сквозь зубы. — Тебе бы лучше корчить из себя невинную овечку, целее будешь. — Ты смешон, — ответил Есан, наклоняясь и вытирая его подбородок белоснежной манжетой форменной блузы. Но совету его все равно потом следует. Второй раз, когда он увидел Кима Хонджуна, они оказались под трибунами стадиона, потому что Есана взбесила эта знающая ухмылка, которой Хонджун сопровождал каждый его жест и ужимку во время приветственной речи. Есан ударил его по щеке, а Хонджун в ответ прижал его к столбу и укусил за ухо, наслаждаясь дрожью, пробежавшей по телу Есану, и больше времени на разговоры они уже никогда не тратили. Первый раз, когда Есан увидел преподобного Чона, тот спешно шел за мистером Паком, таща за собой свою дурацкую сумку. Есан был заворожен его точеным лицом, так не подходящим священнику, и только когда Хонджун дернул его обратно к себе, смог перестать пялиться. Есан все равно представлял себе совсем другие глаза напротив, когда Хонджун измывался над его губами, вылизывая их и прикусывая. Жар расходился внутри Есана в этот день вовсе не от его дразнящих прикосновений, и, может, поэтому в какой-то момент Хонджун отстранился, расправил воротник его рубашки и толкнул в сторону дороги, цыкнув себе под нос и испарившись между деревьев, будто его тут и не было. Второй раз, когда Есан увидел отца Чона, тот стоял у фонтанчика с водой рядом с учебным корпусом, набирая ее в свои ладони и остервенело умывая лицо. Рукава его сутаны намокли, но ему будто не было до этого дела — он просто смотрел на свои пальцы, нахмурившись, а потом встряхнул ими, выключая воду, и пригладил растрепавшиеся пряди челки, тут же заблестевшие влагой в лучах холодного утреннего солнца. С отцом Чоном что-то было не так, иначе никто бы не отправил его сюда, и Есану стало слишком интересно, что именно, поэтому он не стал прятаться, а замер на крыльце, разглядывая его, не скрывая своего любопытства. Мокрый и растерянный, отец Чон смотрел на него в ответ так, будто его застали за чем-то непристойным. Капли стекали с его лица на шею, а глаза были широко открыты, и Есан, как ни старался, не смог разглядеть в них святости. Но он все равно позволял отцу Чону бесконечно притворяться каждую их встречу, пока ему не надоело. На него настоящего что Хонджун, что отец Чон реагируют так, что Есан не знает, стоит ли показывать им больше. Хонджун становится жадным и от того — неинтересным. Отец Чон ломается, расплываясь трещинами, но держит лицо, хоть это и стоит ему бесконечных усилий. Есан лишь едва задевает их своим голодом, но этого достаточно, чтобы их жизни начали рассыпаться, и что делать, если ему это не нравится? — С тобой все в порядке? — спрашивает Уен, когда спускается в прачечную забрать свои вещи из сушки и обнаруживает, что Есан так и стоит, упорно пытаясь оттереть ему одному видимые пятна с одной из своих рубашек. Его пальцы уже кровят от порошка и жесткой воды, но он не может остановиться — неужели Уен не видит, что вся его одежда отвратительно грязная? Это не первый раз, когда его отправляют в лазарет на несколько недель с нервным срывом, но первый, когда каждый день ему приносят от руки написанные письма. Хонджун пишет ему о книгах и всяких дурацких скучных мелочах, вроде того, как не хватает ему звонкого смеха Есана, едкого и пронзительного, когда он не притворный, или как тенью, похожей на его родимое пятно, ложатся узоры кружевных занавесок на гипсовое лицо Аполлона в кабинете изящных искусств (но до красоты Есана ему все равно не добраться, глупый повеса, навсегда запертый в камне). Он не говорит, что скучает, но ни одной строчки не посвящает его телу, и это Есану не нравится. Отец Чон не выражает беспокойство, но будто бы пытается утешить историями из своей жизни, смешными до безумия. Он рассказывает о том, как живется природе во время первых морозов, как пробивается солнце в полдень, будто пытаясь высмотреть Есана, коснуться его светлых волос, напомнить о том, что даже зима не приходит навсегда. В последнем письме он просит называть его по имени. Есан читает их письма, пока не запоминает наизусть каждую строчку, а в день перед Рождеством, когда за ним приезжают родители, сжигает их в камине перед тем, как выйти из больничного крыла, заставляя свое лицо выглядеть бесцветным и апатичным. Родители ведутся. ЯНВАРЬ В этом году остров пустеет сильнее обычного — может, потому, что их поток самый многочисленный, и многим нужно заняться подготовкой к выпуску, пока не началась пора экзаменов. Хонджуну это не особо интересно, ему возвращаться, в общем-то, некуда. К тому же, ему нравится, когда здесь становится безлюдно. Можно выдохнуть, перестать следить за каждым своим шагом. Притвориться нормальным. Насладиться юностью. Составить план на ближайшие полгода, плавно переходящий в план на ближайшее десятилетие. У него нет времени на отдых, его вводные слишком шаткие, чтобы расслабляться, и даже хорошо, что Есан исчезает тоже, не попрощавшись. Хонджун писал ему, и с каждой строчкой выкорчевывал из себя эту глупую заботу, никому из них двоих не нужную. Есан не отвечал, и любовь к нему отмирала, опадая пожелтевшими лепестками с высохшей ромашки. Так лучше для них обоих — Хонджуну нужен весь мир, а Есану ничего не нужно, и рано или поздно они все равно бы разбежались. Так он говорит себе, но утром, проснувшись, смотрит на экран своего ноутбука так долго, что таблица с трекингом целей перестает иметь хоть какой-либо смысл, и в ней не прибавляется ни единой строчки. В комнате холодно, отопление убавили, чтобы не тратить тепло на опустевшие общежития. Хонджун выпутывается из шерстяного пледа, накидывая толстовку поверх футболки, влезает в спортивные штаны с теплым подкладом и босыми ногами встает на ледяной каменный пол, не решаясь сдвинуться. Ступни промерзают мгновенно, но почему-то ему кажется важным задержаться здесь, до конца прочувствовать. Так ощущается, когда ничего внутри апатии в тебе не водится? Острым покалыванием в пальцах, сводящим лодыжки холодом, нежеланием менять хоть что-либо, даже если тебе неприятно? Он натягивает ботинки, скинутые у двери, оставляя тонкую полоску кожи на власть зимнему воздуху. Когда Хонджун идет по коридору, его одинокие шаги эхом отражаются от пустых безжизненных стен, и этот звук его успокаивает. Отец Чон сидит на одной из кованых скамей в аллее рядом с библиотекой. В пальто, очках и книгой в руках он смахивает на обычного человека, если не обращать внимания на колоратку, которую он бездумно поправляет, думая, что никто его не видит. Хонджун привык злиться, когда его видит, но сегодня почему-то ссориться ему не хочется. — Вы не уехали, — отмечает Хонджун очевидный факт, застывая перед ним и ежась от холода. Отец Чон поднимает на него глаза, не пытаясь изобразить в них ни интереса, ни вежливости. — Почему я должен был уехать? — спрашивает он. Его пальцы проезжаются по страницам сверху, вытаскивая мятую закладку и вкладывая ее на новое место. Он закрывает книгу, убирая ее на свои колени, и позволяет себе выглядеть немного раздраженным. — У вас нет семьи, — говорит Хонджун, опять не опускаясь до вопросов. Он не любит пустую болтовню, и отец Чон, очевидно, тоже, потому что он выгибает бровь, лишь немного удивленный его резкостью. Хонджун поддевает мыском ботинка крупный камешек, валяющийся рядом со скамейкой, отбрасывая его в сторону. — У меня тоже. — Чего вы хотите? — спрашивает отец Чон, и Хонджун пожимает плечами, потому что легких ответов у него не найдется. Может, он хочет узнать, добрался ли Есан до сердца священника или тому повезло больше. Может, ему интересно, только ли на его письма не было никакого ответа. А может, ему просто одиноко и скучно, и любая компания кажется хорошей, если никакой альтернативы не предвидится. — Что вы читаете? — останавливается он на безопасном варианте для разговора, кивая на потрепанную книжку в руках отца Чона. — “Пригоршню праха” Ивлина Во, — помедлив, отвечает отец Чон, будто не уверенный, что это название Хонджуну знакомо. И за кого он его держит, интересно? — Разве вам можно читать такое, падре? — со смешком спрашивает Хонджун. — Сейчас не двадцатый век, чтобы быть скандализированным сатирической литературой, — отзывается отец Чон, и впервые на его лице проскальзывает что-то вроде любопытства. — Вам знакомо это произведение? — Само собой, — пожимает плечами Хонджун. — Впрочем, мне больше нравится “Возвращение в Брайдсхед”. В нем больше сердца. — Вы не казались мне человеком, ценящим искренность, — честно говорит отец Чон и задумчиво разглядывает его лицо, неясно что пытаясь высмотреть, а потом вдруг предлагает, сам удивленный своим порывом. — Если вам нечем заняться сегодня вечером, то можете заглянуть в мой кабинет на чай и приятную беседу. Я как раз закончу с этой книгой. — Что ж, если мое плотное расписание мне это позволит, — нарочито серьезно хмурит брови Хонджун и смотрит на воображаемые часы на своем запястье, постукивая по ним пальцем, чем вытаскивает из отца Чона что-то, смахивающее на улыбку. — До вечера, падре. Отец Чон куда моложе, чем хочет казаться. Когда он чем-то увлечен, то перестает следить за собой, дергает коленом, беспокойно перебирает пальцами. Его глаза горят во время их вечерних обсуждений куда ярче, чем на проповедях, и Хонджун не может не задумываться о том, зачем он обратился в веру. Ему нравится, как краснеют уши священника и скулы, когда выходит застать его врасплох во время очередного спора. Ему нравится, что он видит его таким, каким Есан видел едва ли. Отец Чон запоминает и его любимый сорт чая, и сколько сахара Хонджун добавляет в первую чашку и в последнюю. Иногда они говорят о Боге, и Хонджун даже подходит к этим разговорам без привычного цинизма, потому что ему и в самом деле интересно. Иногда они говорят о местных порядках, и отец Чон показывает удивительную наблюдательность для человека, который не провел здесь даже полугода. Никогда они не говорят о том, что на самом деле между ними есть общего, или о том, что их встречи, вероятно, закончатся вместе с каникулами, потому что придется вновь играть свои роли, а Ким Хонджун никогда по своей воле не придет в часовню. Но пока остров пустует, никто за ними не наблюдает, и Хонджун позволяет себе насладиться простым теплом человеческого общения, где никому ничего друг от друга не нужно. В одну из последних ночей он зовет отца Чона на крышу оранжереи, притаскивая с собой ворох одеял и термос с теплым глинтвейном. Они не разбираются в звездах, но делят на двоих одну кружку, и Хонджун и правда больше не чувствует к нему никакого раздражения. Отец Чон почти не пьянеет, но лицо его все равно подергивается румянцем. Хонджун кутает его в одеяло почти до самого носа, будто это он здесь самый взрослый, когда видит, как дрожат у отца Чона зубы, бранится сварливо, но отец Чон его даже не осекает, позволяя ему проявлять к себе эту странную заботу. Даже жаль, что с Есаном все всегда было иначе. Хонджун берет тепло взаймы, пока может, но не забывает, что оно ему не положено. Это все равно лучшие каникулы в его жизни, пусть вслух он в этом никогда и не признается. ФЕВРАЛЬ Снег начинается внезапно, и не прекращается почти неделю. Метель буквально запирает их на острове, без малейшей связи с внешним миром. Занятия отменяют, а воспитанников переводят на самоподготовку, из-за чего в библиотеке теперь не протолкнуться. Юнхо не знает, куда себя деть — работы для него не находится. Когда он приходит в кабинет Пак Сонхва, измотанного и взвинченного, тот долго смеется над предложением Юнхо помочь хоть с чем-то, а потом зачитывает его личное дело вслух, интересуясь, не пропустил ли он где-то виртуозное владение лопатой в списке его бесполезных навыков. В иное время Юнхо обиделся бы, но он давно понял, что Пак Сонхва позволяет себе быть злым и откровенным только с ним, потому что его он толком не знает, а со всеми остальными сохраняет равнодушную вежливую маску, и это, наверное, его ужасно выматывает. Юнхо сошел бы с ума, если бы ему приходилось лавировать между капризными детьми и их дотошными богатыми семьями, так что он прощает Сонхва и грубость, и пренебрежение, просто возвращаясь в свою комнату и доставая самую теплую одежду, которую удается найти. Он вырос в приюте, и работа руками его нисколько не пугает, что бы там о нем ни думали. Через час, насмотревшись на него из окон, к нему присоединяются и другие, как учителя, так и ученики постарше. Им удается расчистить дорожки между главными корпусами достаточно, чтобы можно было свободно передвигаться. Конечно, к утру все занесет снова, но повторно убрать снег будет куда проще. Методичная рутинная работа на свежем морозном воздухе отвлекает Юнхо от мыслей, которые бегают в его голове по кругу с момента окончания каникул. Один из учителей предлагает сделать из излишков снега гору, и на следующий день они заливают ее водой. Апатия и тоска, сковавшие школу, сменяются смехом и гениальными в своей простоте зимними играми, когда уставшие от бездействия взрослые и дети стекаются на улицу. Юнхо думает, что впервые сделал здесь что-то хорошее, когда сидит на снегу чуть поодаль, натянув огромный колючий шарф до самых глаз, наблюдает за всеобщим весельем, и эта мысль отчего-то его царапает. Их разговоры с Хонджуном до того, как с первым нагруженным людьми паромом их перемирие кончилось, напомнили ему кое о чем, но Юнхо не знал, как к этому осознанию подступиться. Как бы ни замаливал день за днем он свою гордыню, ее он положил в своей личности вместо фундамента, и поэтому ему так от себя эти месяцы было тошно. Он только мнил себя добродетельным, пока потворствовал своим порокам, забыв о том, что на самом деле важно. Но у него есть время исправиться, если Богу еще не надоело его слушать. Ему просто об этом думать — Есан после своего возвращения и сам превратился в ледышку, облегчив ему задачу тем, что перестал искать его компании. Юнхо думал, что лелеет для себя его невинность, но все это время смотрел на него, как на объект, и за это ему хотелось бы извиниться. Жаль, возможность это сделать ему едва ли представиться. Он больше не относится к своему назначению сюда как к наказанию, перестает воспринимать воспитанников интерната единым неразрывным раздражающим целым. Запоминает их имена, различает их настоящие лица под неумело наспех сколоченными масками. На третий день метели Есан впервые со своего возвращения заливисто смеется, кубарем скатившись с сугроба, переставая пытаться казаться идеальным. Юнхо смотрит со стороны, как он возится в снегу со своим другом, раскрасневшийся от мороза и счастливый, и думает, что этого для смирения ему достаточно. А потом идет вечером с ведрами краски по центральному корпусу, чтобы завтра добавить их зимнему плацдарму цвета, и вдруг слышит тихую, нерешительную мелодию, наигрываемую кем-то из кабинета музыки в конце коридора. Звуки становятся громче и быстрее, сплетаясь во что-то пронзительное и печальное. Юнхо застывает, вслушиваясь завороженно, как разносятся переливы гармоний эхом по пустому зданию. Он отставляет краску к стене и идет, повинуясь странному порыву, ближе. Музыка прекрасна, но уродлива одновременно, трогает душу, но оплетает ее тревогой. Пальцы Есана скользят по клавишам. Его спина прямая, дрожит от напряжения, Юнхо видит, как дергаются его лопатки под блузой, когда он увеличивает темп мелодии, делая ее звучание еще более отчаянным. Техника Есана идеальна, но он хмурится, пытаясь придать ей больше экспрессии, раздраженно выдыхает, когда не получается с первого раза отыграть сегмент пьесы так, как ему самому этого хочется. Он начинает его заново несколько раз, а потом злится, с неприятным звоном упираясь ладонями в клавиши, вскакивает с табурета, хлопая крышкой, и разворачивается к двери с неприкрытой досадой. Она так и остается к его лицу прилипшей, когда он встречается с Юнхо взглядом и не успевает перестроиться. Юнхо не знает, что сказать, поэтому просто кивает ему по привычке мягко и успокаивающе, хоть это и не ощущается правильным. — У меня нет настроения играть с вами, отец Чон, — говорит на это Есан, поморщившись, и Юнхо зачем-то вспоминает, что тот не ответил ни на одно из его писем. Смирение, в котором он успел убедить себя, трескается мгновенно, жалкими ошметками облепляя его сердце. Заслужил ли он такую резкость? Может, это первый раз, когда Есан относится к нему так, как он того заслуживает. — Это я понял, — все равно сухо отзывается Юнхо, плечом упираясь в дверной проем. Собственное раздражение ощущается неуместным, и он пытается смягчить тон своего голоса. — Отчего ты думаешь, что меня интересуют игры? — Разве вас когда-то что-то кроме этого интересовало? — спрашивает Есан равнодушно. Его грубость ощущается совсем иначе, чем от Сонхва, потому что она вполне оправдана, хоть Юнхо и тянет на него за это разозлиться. Но он здесь старше и мудрее, так что сглаживание конфликта — всяко его, а не Есана, ответственность. — Я хотел… — вздохнув, начинает Юнхо, но Есан подходит к нему, застывая напротив, и смотрит почти что с жалостью. — Вы много чего хотели, отец Чон, — произносит Есан, пальцами теребя пуговицу на вороте блузы. — Но ничего не взяли. Не правда ли, трусость? Он прав, и Юнхо нечего возразить ему. Есан расстегивает воротник, не отрывая от него бесцветного взгляда, проезжается пальцами по своей шее, и даже от этих прикосновений его бледная кожа алеет. — Не надо, — просит Юнхо спокойно, отказываясь разрешать себе думать, как покраснело бы горло Есана, если бы он позволил себе вцепиться в него пальцами. Это только больше злит Есана. — Трус, — повторяет Есан, дергая рубашку. Темные пуговицы рвутся и со звоном рассыпаются по каменному полу. Юнхо провожает их взглядом, вместо того, чтобы смотреть на обнажившуюся кожу. Он слишком нарочито на нее не смотрит. — Я тебе не враг, Есан, — глухо говорит Юнхо, вздрагивая, когда в ответ Есан смеется. — Ты мне никто, — улыбается Есан, и эти слова звучат в тишине так же, как пощечина. Юнхо все равно снимает с плеч кардиган и протягивает ему. Юнхо все равно кажется, что он в чем-то фатально проигрывает, даже если держит лицо и не пускает в свою голову грязные помыслы. — Раз вас не трогает плотское, отец Чон, что же вы отводите взгляд? — спрашивает Есан с притворным беспокойством, но комкает у груди протянутую ему кофту, а потом встает на цыпочки и шепчет Юнхо на ухо, обдавая его мурашками. — Спасибо за заботу. Представьте меня только в этом кардигане на голое тело, если вам вдруг не о чем будет молиться. Юнхо думает вдруг о том, что Есан совсем не на него злиться, но имеет ли это значение, если слова его все равно попадают в цель, вытаскивая из глубины разума тугой горячий комок из стыда, вины и самонадеянности? — Хорошо, если тебе этого хочется, — произносит он вслед Есану, не удержавшись, и тот вдруг замирает на мгновение, когда смысл слов Юнхо до него доходит. В этот раз Есан не смеется. МАРТ — Я готовлюсь к экзаменам, — перебивает Есан тираду матери, очень обиженной, что он не собирается возвращаться домой на пасхальные праздники. Он не врет, но и не может скрыть своей злорадной радости, что у него есть веская причина избежать бесконечной череды смотрин, пусть и в последний раз. Мать устало вздыхает, бросая трубку, но Есану не очень-то жаль ломать ее планы. Его замужество она воспринимает как личный вызов, не может говорить ни о чем кроме весь год, и это, откровенно говоря, чертовски утомляет. Есану абсолютно все равно, кому его продадут — в любом случае будет уродливо. Я просто беспокоюсь о тебе, крошка, пишет мать спустя полчаса, а Есан прокручивает ручку в своих пальцах и думает, изменится ли что-то, если он воткнет ее себе в щеку. Знает, что нет, и лишь поэтому этого не делает. Последнее время он совсем перестает стараться держать лицо, и самое смешное — никому до этого нет дела. Его равнодушие возносит его на самый верх пищевой цепочки, и если это значит, что его не трогают, то Есана все устраивает. Все принимают правила игры, когда Есан перестает изображать, что они на одном уровне, и становится неприкосновенным и неприкасаемым. Он может позволить себе все, что угодно, никто ничего не скажет — все равно ничего не изменится. Вот только он уже ничего не желает, зарываясь в книги и тетради. Вот только фрустрация, колючая и обжигающая, копится, свербит, становясь невыносимее с каждым новым днем бездействия. Если ничего не имеет значения, то почему он так за все держится? Уен наблюдает за ним с беспокойством, забывая его прятать. Было бы мило, если бы его единственный друг не проводил вечера неизвестно где, исчезая чаще, чем это делал Есан в начале года. Есан не спрашивает — следы под воротником форменной рубашки Уена сообщают ему достаточно. Они все пытаются успеть пожить своей жизнью перед тем, как их выдернут в реальность, и только Есан скатывается в апатию, больше не находя смысла ни в бунте, ни в иллюзии того, что он хоть что-то решает. Весна приносит лишь серость и слякоть, и даже пробивающаяся на ветвях деревьев зелень не будит в нем никаких эмоций. От всех взглядов Хонджуна, брошенных украдкой на межшкольных встречах и мероприятиях, Есану ни горячо, ни холодно. На воскресных мессах он садится в самый задний ряд и даже не пытается вслушиваться в голос Юнхо — его мелодичная ритмичность совсем Есана не трогает. Есан им не принадлежал, так что они не в праве горевать о том, что не нужны ему больше, если не хватает смелости выдернуть его из этой тошнотворной спирали. Не то чтобы он ждет от кого-то спасения, но не может не злиться от того, какой жалкой выглядит тоска в их глазах, будто Есан для них что-то значил, ведь они ничего с этим не делают. За него не стоит бороться, и что с того? Он всегда это знал. Ему все равно. В один полдень он выходит из библиотеки, нагрузив сумку конспектами и дополнительными материалами, и вдруг видит их, стоящих рядом, под козырьком у черного входа. Юнхо пожимает плечо Хонджуна ладонью, укутанной в перчатку, смеется искренне. Хонджун смущенно поправляет шапку, съехавшую набок, тепло ему улыбается. Вот как, думает Есан, когда пустота в его груди вспыхивает обидой и гневом. О таком он даже и не задумывался. Ему кажется, что ни один из никогда не обращался с Есаном с этим нежным трепетом, не смотрел, как на ближайшего друга. Это неправда, но Есан позволяет себе этот мелочный самообман, слишком оглушенный тем, что еще умеет что-то чувствовать. Хонджун смотрит на него с осторожностью, когда Есан садится с ним рядом во время матча по лакроссу, но все равно переплетает их пальцы, когда Есан касается его ладони. На щеках Хонджуна вспыхивает непривычный румянец, стоит Есану прижаться к его ноге своей коленкой и смущенно улыбнуться, глядя исподлобья. Юнхо застывает, когда видит, что Есан остается в часовне, когда все расходятся. Есан смотрит вверх, щурясь на свет, и позволяет себе выглядеть бесконечно печальным. Ему даже не нужно извиняться, просто дать Юнхо повод о себе позаботиться. Есан тихо плачет, утыкаясь лицом в его грудь и цепляясь за плечи, и Юнхо не находит в себе мужества не дать ему себя трогать. Это так просто — заставить его себя коснуться. Есан не знает, чего добивается, но ему необходимо, чтобы они оба смотрели только на него, и он просто не может вовремя остановиться. Он возвращает себе их любовь по щелчку, едва поманив пальцем, но это не приносит ему удовлетворения. Он все еще злится, потому что эта любовь не стоит ничего, и смысл беречь того, кого мир все равно растопчет, и ни Хонджун, ни Юнхо не будут держать его за руку, когда он пойдет под венец. Ведут они себя все равно так, будто у того, что происходит между ними, есть будущее, и Есану хочется ломать вещи, когда он об этом задумывается. Вместо этого он обнимает Юнхо, льнет к нему при встрече, смотрит потерянно. Засыпает на коленях Хонджуна, делая вид, что смущается, когда тот будит его аккуратным, целомудренным поцелуем. Есан спешит, но не торопится — подставляет шею солнцу, вытягивая вверх руки, разминая уставшее от долгого ожидания на деревянной скамье тело. Рубашка задирается над поясом брюк, обнажая живот — конечно, Юнхо обращает на это внимание. Хонджун гладит его бедро, целуя все глубже, прижимает к стене часовни, резко замирая, когда слышит шаги. Есан не дает ему отстраниться — делает все только хуже, проскальзывая ладонью между их телами вниз. Он смотрит над плечом Хонджуна на Юнхо, когда сжимает пальцы на его паху, надавливает, подаваясь к Хонджуну всем телом. Хонджун перехватывает его запястье, отводя в сторону, но он может сколько угодно изображать возмущение — по его глазам видно, что держаться этой грани у него недолго получится. Солнце тлеет на лице Юнхо, но на нем нет ни шока, ни отвращения. Только сожаление. АПРЕЛЬ Солнце встает все раньше, а светит — ярче, но Хонджуну до сих пор кажется, что он в каком-то дурном сне. Даже когда они не рядом, он не может перестать думать о том, как дрожат ресницы Есана, когда тот жмурится от удовольствия. У Хонджуна, наверное, нет никакой гордости, потому что он позволяет Есану делать все, что вздумается, пользоваться тем, что Хонджуну он дорог. Дорог сам по себе — молчаливый, колючий, неловкий. Будто не знает он, что дело никогда не было в его теле, красоте или статусе. Дело всегда было в том, как задумчиво Есан посмотрел на него, вытирая кровь с его лица в их первую встречу. Неприлично долго, непорядочно пристально, признавая право Хонджуна на существование при всей его инаковости. Есан все время злится, а когда он злится, то жара от него больше, чем от полуденного летнего солнца. Говорить с ним бесполезно, Хонджун даже не пытается. Есан бьется, как раненая птица, в своем страхе быть увиденным и отвергнутым, даже не осознавая, что для этого уже поздно. Они оба его видят насквозь, и им обоим больно от того, с каким остервенением Есан себя ломает, но больно по-разному. Раньше Хонджун ревновал к Юнхо. Сейчас он сидит с ним рядом, держит за руку, читает вслух, помогая успокоиться после выходок Есана. Они Юнхо тяжело даются, и смотрит он на искусанные пальцы Хонджуна, лежащие на его ладони, таким тяжелым взглядом, что Хонджун и сам не понимает, зачем они это делают. Глаза Юнхо светлеют не сразу, только когда выравнивается дыхание, и Хонджун не может не чувствовать вину за то, что он в этом участвует. Однажды Есан просит Юнхо держать его за волосы, пока он стоит перед Хонджуном на коленях, дергая вниз молнию его брюк. Хонджун выдыхает, запрокинув голову к потолку пустого музыкального класса, и понимает, что с него достаточно. Он ненавидит чувствовать себя плохим человеком, и Есану это лучше других известно. Одно дело — царапать изнутри его бедра наедине, ловя каждый вздох губами, потому что в этом нет ничего, кроме восхищения. Другое дело — делать всем им больно, смотреть, как белеют костяшки Юнхо, когда Есан сглатывает вокруг пальцев Хонджуна, сидя на его коленях. — С меня хватит, — так и говорит он, цепляя Есана за подбородок с печальной, но злой усмешкой. — Я люблю тебя, но я не твоя игрушка. Ему не становится легче, когда он начинает избегать Есана, сосредотачиваясь на своих делах. Он многое упустил, опять увлекшись тем, кто ему не положен, и гонка за будущим лишает его нормального сна. Хонджун благодарен за это, потому что вспоминает, почему не верит в любовь — он вечно выбирает тех, кто дать ему тепло в ответ не может. — Почему ты на него не злишься? — все равно спрашивает он Юнхо, когда они остаются одни в библиотеке. — Ты злишься на ветер? — отвечает Юнхо, пожимая плечами. Он так спокоен, что Хонджуну не по себе становится. — Он создан для удовольствия. Не его вина, что это то, чего я не могу ему дать. Он не говорит вслух — «но ты можешь». Хонджун все равно считывает это в его глазах. Юнхо его не осуждает за то, что он сбежал, но становится тусклым, бесцветным. Хонджуну не хватает того, как горят его глаза, когда он говорит о том, что ему по-настоящему интересно. Зеленью расцветает все, становится теплее, суше. Хонджун пытается понять, что чувствует от того, что человек, которого он любит, низводит его до желанного, но безвольного тела. А потом думает о том, что все месяцы ранее поступал точно так же, и с чего Есану к нему относиться как-то по-особенному? Хонджун готовится к выпускным экзаменам, рассылает письма в университеты, но невидимая удавка на его шее затягивается все сильнее. Закончить с подарком для Есана кажется ему важнее любого призрачного будущего. Есан будто хочет ему что-то сказать, когда Хонджун отводит его в сторону после тестирования. Он не выглядит больше ни злым, ни отчаявшимся, просто печальным, но Хонджун не хочет слушать его извинения. — Чем ты хочешь заниматься после выпускного? — спрашивает Хонджун, пряча руки в карманах. Есан умный, Есан талантливый, он точно не мечтает о том, чтобы прикипеть к чьему-то брачному ложу. — Зачем ты задаешь такие вопросы? — отвечает Есан, растерянно хмурясь. Конечно — никто не задает ему такие вопросы. — У твоей матери есть любовник, а у отца — три внебрачных ребенка, — улыбается Хонджун, протягивая Есану маленькую флэшку. — Сдается мне, что с этим на руках у тебя — есть свободное будущее. Есан смотрит на него своими оленьими глазами, замерев и не дыша, но Хонджуну не нужны его благодарности. Он засовывает флэшку в карман его брюк, а потом уходит, не оборачиваясь. Есан ему не принадлежит, но ему будет достаточно, если Есан сможет принадлежать самому себе. Это меньшее, что он ему должен. МАЙ Юнхо убирает письмо от епархии в прикроватную тумбочку и встает с постели. Он не знает, что ему с этим делать, поэтому просто аккуратно затворяет дверь своей комнаты и выходит из здания, поднимая лицо к жаркому летнему солнцу. Он пробыл здесь меньше года, но это время кажется ему целой жизнью, которую впервые ему не хочется оставлять позади, будто бы ее и не было. Пак Сонхва дал ему хорошие рекомендации, посетовав, что такой многообещающий юноша тратит свои силы там, где от него никому ничего не нужно. В епархии довольно улыбнулись, закрывая проект по его усмирению, и переназначили его в приход в крупном городе с первого же месяца лета. Юнхо идет под тенистыми ветвями деревьев, не понимая, почему он этому не радуется. *** Есан ждет его за дверью, сонно хлопая глазами, когда Хонджун выскакивает из комнаты, на ходу натягивая ботинок. Улыбается расслабленно, когда Хонджун берет его за руку. Он прекрасен, как и всегда, но счастье и свобода идут ему особенно. — Ты сказал, что любишь меня, — спросил Есан однажды шепотом, прижавшись к его груди своей светлой макушкой. — Да, — соглашается Хонджун, ероша его волосы с теплотой, которую ему больше не нужно скрывать. — Хорошо, — отвечает Есан, и хоть он никогда не скажет «я тебя тоже», Хонджуна это не беспокоит. *** Есан жмется спиной к дереву. Юнхо держит его за руку. Хонджун лежит на его коленях. Он не может объяснить, почему, но он никогда не чувствовал себя счастливее. Солнце липнет к траве и деревьям, но не достает до их маленького укрытия. — Меня приняли в университет в Нью-Джерси, — признается Есан. Говорить об этом вслух все еще ощущается нереальным, но он знает, что они за него порадуются. — В каком городе? — вдруг спрашивает Хонджун, широко открывая глаза, и теряя всю свою разнеженную ленность. — Принстон, — отвечает Есан, а Хонджун почему-то смотрит на него очень странно. — Меня взяли в Колумбийский, — объясняет он после слишком долгой и слишком многозначительной паузы. — Сколько там, пара часов езды? — Даже меньше, — говорит Юнхо задумчиво, и немного краснеет, когда они оба смотрят на него с подозрением. — Я вырос в Нью-Йорке. А с июня буду работать в приходе в Камдене. Нью-Джерси. — Ты шутишь? — Хонджун поднимается на локтях, неверяще глядя на них обоих. — Нет, — улыбается Юнхо, приобнимая Есана за плечо. Тому и хочется чувствовать удивление, но почему-то все ощущается таким правильным, что хватает его только на то, чтобы прижаться щекой к ладони Юнхо, прикрыв глаза. То, что казалось ему удавкой, на деле оказывается тонкой, но прочной красной нитью, которая обматывается вокруг них, до смешно крепко связывая друг с другом. Есан не умеет любить, но их любви хватает с головой. Хонджун не умеет быть счастливым, но ему достаточно смотреть, как эти двое улыбаются. Юнхо не умеет быть до конца настоящим, но они видят сквозь его намерения и не требуют большего. Это неправильно, но это работает. Есан не верит в судьбу, но и через десять лет они оба будут держать его за руки, грея своим теплом, даже когда солнце скроется за облаками. Кому какая разница, почему они вместе?