маскировка

Маскировка (от гл. маскировать) – процесс сокрытия чего-то нежелательного.

«Боль нужно обсуждать, а не маскировать».

Илья – умный парень. И он это прекрасно знает. Он свободно говорит на двух языках (и ещё на трёх может попросить водки) и, если верить ему самому, одинаково остроумен на каждом из них. Он мгновенно считает в уме, на ходу складывает очки во время игры и сразу понимает, что нужно сделать для победы. В этом он хорош. Он, чёрт побери, умён. Но иногда… Иногда… Он может быть поразительно тупым. Он так спешил пройти весь коридор, где был как на ладони, что даже не заглянул в окно в палату Шейна – не проверил, нет ли там кого-то ещё: медсестры, врача, кого-нибудь из команды. И вот он уже в комнате, осторожно прикрывает за собой дверь, стараясь не шуметь, и только тогда понимает: Шейн не один. Там ещё трое. И, словно этого было мало, этими тремя оказываются Холландеры и Хейден, мать его, Пайк. х х х х Дэвид Холландер всегда был хронически озадаченным человеком. Он ежедневно благодарит небеса за невероятно терпеливую жену и за то, что их единственный сын унаследовал её спокойный характер. Они оба схватывают на лету, а Дэвид, если уж говорить честно, всегда переживал, что Шейн пойдёт в него – хотя в чём-то так и вышло. Но ему никогда не приходилось напоминать сыну убавить звук в наушниках, чтобы не оглохнуть, или проверять срок годности продуктов перед тем, как их съесть. Дэвид никогда по-настоящему не понимал интернет – ни Твиттер, ни прочие подобные вещи. «Фейс-грам», «Инста-бук» – так он называет их, когда хочет позлить Шейна, который, насколько ему известно, не пользуется ни тем ни другим. Его легко приводит в замешательство то, что люди говорят и как они это формулируют, и уж тем более его сбивает с толку, почему, чёрт возьми, Илья Розанов заходит в комнаты без стука. И почему Илья Розанов вообще здесь. В комнате воцаряется тишина. Розанов моргает, и на его лице появляется растерянность, будто он не ожидал обнаружить здесь целую делегацию. Он делает шаг назад, чуть ближе к двери. Юна тихо выдыхает: «Эм…», и от этого становится чуть легче: значит, она тоже в растерянности. Хейден не произносит ни слова, но переступает с ноги на ногу у кровати Шейна, словно готовится к чему-то неизбежному. Именно Шейн нарушает молчание. – Привет, – непринуждённо говорит он. Его развезло от лекарств и боли, слегка мутит, а голос срывается и становится каким-то писклявым. Звучит нелепо. Розанов пристально смотрит на Шейна. Дэвид не может понять выражение его лица, не может разгадать блеск в глазах или причину той сосредоточенности, с которой он разглядывает Шейна в перевязи и больничном халате. – Привет, – наконец произносит он с густым акцентом. – Я хотел, э-эм… Он замолкает. Сглатывает. И продолжает смотреть на Шейна. Дэвид украдкой переводит взгляд на сына, проверяя его состояние, но не видит ни тревоги, ни неловкости. Он бы обязательно заметил. Обычно Шейн смущённо улыбается, склоняет голову или прячет лицо, его щёки предательски розовеют (хотя сейчас это всё скрыто под мягкой россыпью красно-фиолетовых синяков). Его взгляд начинает метаться, словно он ищет, куда бы сбежать. Но Шейн смотрит прямо на Розанова. Возможно, виновато сотрясение. Или обезболивающие. (Когда он очнулся, то назвал их «охуенной дурью», чем немало удивил Дэвида, Юну и медсестру.) – Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Розанов и добавляет: – Холландер. – Лучше, – отвечает Шейн. Розанов кивает, прячет руки в карманы и слегка прислоняется к двери, словно хотел бы просочиться сквозь неё и исчезнуть. Потом бегло оглядывает комнату. Их взгляды с Дэвидом встречаются лишь на мгновение, но Дэвид успевает заметить: он напуган. Он никогда не видел Розанова таким. А ведь он знает его – или, по крайней мере, знает о нём – уже много лет. С первого сезона новичков? Или даже раньше? Это же чёртов Илья Розанов – пугающий русский, скандальный игрок, живая легенда хоккея задолго до того, как его имя появилось в списках НХЛ. Но сейчас, стоя у двери, будто не решаясь пройти дальше, он кажется непривычно маленьким и смотрит на Шейна так, словно надеется что-то в нём разглядеть. – Марлоу хотел навестить тебя, – говорит Розанов. – Но остальные побоялись, что это тебя расстроит. – И они отправили тебя? – произносит Хейден. Дэвид невольно вздрагивает – он почти забыл, что Хейден вообще в комнате. – Я… э-э… – Розанов отводит глаза. – Я просто хотел проверить, как он. – Иди сюда, – говорит Шейн, прежде чем Хейден успевает вмешаться, прежде чем Юна успевает поблагодарить его и закончить этот визит. Розанов моргает. Дэвид тоже. Он смотрит на Шейна, который даже не шелохнулся, будто и не моргал вовсе. – Холландер, – тихо произносит Розанов. Медленно. Осторожно. – Мне всё равно, – говорит Шейн, и его голос ломается на полуслове. Теперь понятно, почему он не моргал – он плачет. В его глазах заметен предательский влажный блеск, а слёзы дрожат на ресницах, и Дэвид отдалённо слышит, как Юна тихо ахает. – Подойди. Пожалуйста? Это «пожалуйста». Дэвид никогда не слышал, чтобы Шейн говорил так беспомощно, почти жалобно, будто не просто просит, а умоляет. Юна тихо произносит его имя. Хейден снова чуть поворачивается к кровати, будто хочет коснуться его, а Розанов тяжело выдыхает. Дэвид слышит этот тихий выдох и переводит взгляд как раз в тот момент, когда Розанов отталкивается от двери и быстро идёт вперёд. Хейден ошеломлённо произносит «Эй», но Розанов словно не слышит. Он мягко отодвигает Дэвида, тихо говорит «Прошу прощения», и Шейн уже тянется к нему единственной здоровой рукой. Розанов садится у его ног и… …они обнимаются. Шейн крепко прижимается к Розанову, пряча лицо в изгибе его шеи. Розанов обнимает его так, что со стороны это выглядит почти нежно. Нет, поправляет себя Дэвид, внимательно всматриваясь в двух парней. Не «почти». Это нежно. Безусловно нежно. Розанов медленно скользит рукой по спине Шейна, останавливается на затылке, пальцами зарывается в волосы. Он склоняет голову и утыкается лицом в его шею. Они медленно, почти незаметно покачиваются в этом объятии – Дэвид осознаёт это только тогда, когда слышит, как Шейн шмыгает носом. Он не может вспомнить, когда в последний раз видел сына плачущим. В детстве Шейн почти не плакал – даже совсем крохой, когда, делая первые шаги, неуклюже врезался в стены и мебель, ещё не умея держать равновесие. И смеялся он тогда тоже редко, будто был слишком серьёзен, слишком сосредоточен на том, чтобы удержаться в вертикальном положении. И вот сейчас он плачет. Тихо всхлипывает, спрятав лицо в плече Ильи Розанова, позволяя тому бережно поддерживать его ладонью за затылок. Дэвид заставляет себя отвести взгляд и смотрит на жену. Она замерла – глаза широко открыты и блестят предательской влагой, а губы чуть приоткрыты. И Дэвид вдруг думает о том, как она прекрасна. Затем он переводит взгляд на Хейдена – тот выглядит совершенно сбитым с толку: брови нахмурены, глаза распахнуты, нос сморщен в явном недоумении. Дэвиду всегда казалось, что «соперничество» Шейна и Ильи – это скорее Пайк, воюющий с Розановым от имени Холландера. – Ты меня до чёртиков напугал, – глухо произносит Розанов и медленно гладит его по голове. – П-прости, – всхлипывает Шейн. – Мм. – Розанов отстраняется, поднимает голову и пристально, напряжённо смотрит на него, будто злится – но его прикосновения противоречат этому: он едва ощутимо, с трепетной нежностью касается щеки Шейна, проводит большим пальцем по скуле, затем легко касается кожи тыльной стороной пальцев. – Не смей извиняться. Они опять замолкают. Дэвид косится на Юну, потом на Хейдена и снова переводит взгляд на парней на кровати. Те выглядят совсем юными, так тесно прижавшись друг к другу, будто в комнате никого больше нет. Шейн сжимает плечо Розанова. Розанов снова касается его лица. – Болит? – спрашивает он. – Сейчас нет, – шепчет Шейн. – Я слегка под кайфом. – Слегка? Выглядишь так, будто тебя прилично накрыло. Шейн хихикает и вдруг подаётся вперёд, утыкаясь лбом в щёку Розанова. Розанов судорожно выдыхает и гладит Шейна по волосам. – Простите, а какого хрена тут вообще происходит? – не выдерживает Хейден. От его вспышки все вздрагивают: Шейн и Розанов почти одновременно подпрыгивают, Юна ахает, – но Шейн так и сидит, не поднимая головы. – Мы можем… – он обрывается, что-то тихо бормочет. – Поговорить потом? – Ты сейчас к кому обращаешься? – спрашивает Дэвид, перебивая Юну, которая уже собиралась вмешаться. – Просто… ну… ко всем, – неестественным, натянутым голосом отвечает Шейн. – Мне сейчас не очень хочется… Комната снова погружается в тишину. – Да, – говорит Дэвид, снова переглянувшись с Юной и Хейденом. – Всё хорошо. Поговорим потом, ладно? Не думай сейчас об этом. Шейн глухо стонет и ещё сильнее прижимается к Розанову, уткнувшись лицом ему в шею. – Нам выйти ненадолго? – мягко спрашивает Юна. – Мм. – Точно? – Да, пожалуйста. Дэвид смотрит на Розанова. Тот упорно не поднимает глаз, словно боится любого зрительного контакта. Его пальцы всё ещё в волосах Шейна; он перебирает их бережно, почти привычно, словно делал это сотни раз. – Всё хорошо, – говорит Дэвид и мягко подталкивает Юну к двери, положив ладонь ей на спину. – Мы зайдём позже, хорошо? – Мм-хм. Только когда Юна направляется к выходу, обняв за плечи Хейдена (который, похоже, сам бы никуда не пошёл), Розанов наконец поднимает голову. Их взгляды с Дэвидом пересекаются – и Розанов выглядит так, словно ему по-настоящему страшно. Дэвиду вдруг вспоминается, что он всего лишь мальчишка. Ему двадцать с небольшим – столько же, сколько Шейну. Если всё действительно так, как выглядит, если они с Шейном, прижавшись друг к другу, что-то друг для друга значат, тогда, может быть, Розанов боится не зря. Дэвид кивает ему, пытаясь одним взглядом сказать: я никому не расскажу, не переживай, парень. Он не знает, понял ли Розанов – его ответный кивок ничего не проясняет. Но это и не важно. Дэвид всё равно будет молчать. Он уводит за собой Хейдена. х х х х – Блядь, Холландер… – Мм. Шейн медленно проводит носом по изгибу шеи Ильи и тихо стонет. – Прости… – бормочет он. – Они теперь знают, да? – Думаю… твои родители знают, – тихо отвечает Илья, губами почти касаясь уха Шейна. – А вот крошечный мозг Хейдена, боюсь, не в состоянии… осмыслить? Шейн тихо смеётся, согревая тёплым дыханием его шею. Илья закрывает глаза. – Какой же ты мудак… – Мм. Спустя мгновение Шейн поднимает голову и, слегка прищурившись, смотрит на Илью, словно пытается запомнить каждую чёрточку его лица наизусть. – Прости… – тихо говорит он. – Я не хотел… не хотел раскрывать твой секрет. Я просто… Он замолкает. Его губы дрожат, а глаза влажно блестят. – Ты мне сейчас очень нужен, – беззащитно, словно ребёнок, шепчет он. – Я просто… – Я с тобой, – отвечает Илья, осторожно обхватывая его лицо ладонями и наблюдая, как Шейн тает под его прикосновениями, как дрожат и опускаются его ресницы. – Я здесь, солнышко. Шейн неровно выдыхает. Одинокая слеза соскальзывает с уголка глаза и падает на пальцы Ильи. Тот хмурится и тихо цокает языком. – Родной мой… Шейн распахивает глаза; его зрачки так расширены, что почти полностью залили радужку. – Повтори, – едва слышно шепчет он. У Ильи всё болезненно сжимается внутри. Он наклоняется и осторожно касается его лбом. – Мой родной, – выдыхает он. – Мой хороший. Шейн тихо всхлипывает и придвигается ближе, мягко потираясь о нос Ильи своим. – Поцелуй меня. – Шейн… – начинает Илья. За его спиной окно, но сейчас это уже не имеет значения – их лица слишком близко, носы мягко скользят друг о друга, а ладони гладят так бережно и нежно, что даже Хейдену хватило бы сообразительности всё понять. – Я не… не собираюсь заходить дальше, – шепчет Шейн. – Я знаю, мои родители за дверью, и у меня чёртово сотрясение, я просто… Пожалуйста, Илья. Илья резко выдыхает. Он не может отказать беззащитному Шейну с влажными глазами и дрожащими губами. Да и никогда не мог. Стоит Шейну взглянуть на него этими тёмными, мягкими карими глазами – и Илья уже готов бросить всё к его ногам. Он медленно, осторожно, почти благоговейно его целует. Шейн тянется ближе, скользит ладонью к шее Ильи, и тот закрывает глаза, потому что они начинают предательски пощипывать. Когда отстраняются, Илья шумно вдыхает. – Ты в порядке, – шепчет он. Шейн кивает, мягко потираясь носом о его нос. – Я в порядке. – Болит? – Сейчас – нет, – тихо отвечает Шейн. – Мне просто… немного страшно. Илья кивает и чуть отстраняется, чтобы лучше его видеть, обхватывает ладонями лицо Шейна и смотрит прямо в глаза. – У меня сотрясение, – снова всхлипывает Шейн. – А если будет ещё одно? А если я больше не смогу играть? А если я… – Шш, – тихо останавливает его Илья, качая головой и стирая слезу большим пальцем. – Не надо. Шейн медленно выдыхает, не отрывая от него взгляда. Илья, уверенно кивая, отвечает тем же. – С тобой всё хорошо, – уверенно произносит он. – Так и будет дальше, понял? Ты не будешь совершать глупостей. Ты позаботишься о том, чтобы восстановиться. – Хорошо… – шепчет Шейн. – Ты будешь играть ещё очень долго, пока не станешь как мир, да? – Как мир? – Шейн с любопытством склоняет голову. У Ильи болезненно сжимается сердце. – Ну… древним? – Старым как мир? – Шейн улыбается так ярко и так красиво, что у Ильи перехватывает дыхание. Всё тело вибрирует, пытаясь удержать внутри разбушевавшийся океан чувств. – Да, видишь? – Илья мягко проводит рукой по его волосам, приглаживая их. – Твой мозг прекрасно работает. Ты всё ещё слишком умный для меня. Шейн фыркает, качает головой, и Илья едва заметным касанием его целует. – С тобой всё будет хорошо, – почти игриво повторяет он. – Ты представляешь, сколько игроков пережили сотрясения? Если бы одним всё заканчивалось, мы бы все передохли как мухи. – Ты сегодня явно в ударе с этими метафорами, да? – Так это называется? – Ага. – Ме-та-фо-ра, – повторяет он, пробуя слово на вкус. – Хорошее слово. Ты учишь меня новому даже под кайфом. Шейн медленно и тепло улыбается, а потом чуть наклоняется к Илье, который тут же, воспользовавшись моментом, его снова целует. – Ты останешься? – тихо спрашивает Шейн. Илья внимательно на него смотрит. Веки Шейна тяжелеют, он поворачивает лицо и утыкается в ладонь Ильи, словно пытается спрятаться в тепле его руки. – Я сказал ребятам, что ненадолго, – говорит Илья. – Про Марлоу – это правда? – спрашивает он, чуть открывая глаза. – Да, – кивает Илья. – Ему действительно жаль. Он сказал, что не хочет угробить твою карьеру. – Это… мило. – Он на удивление милый, – отвечает Илья, слегка пожимая плечами. Шейн несколько мгновений не отрывает от него взгляда. Глаза затуманиваются, теряют фокус, и у Ильи внутри всё обрывается; он склоняется ближе и внимательно вглядывается в глаза, пытаясь оценить размер зрачков. Но Шейн делает глубокий вдох и моргает. – У меня идея, – объявляет он с внезапной серьёзностью. Илья улыбается и тихо кивает, позволяя продолжить. – Э-э… наври им… Илья перебивает его, громко фыркая, и лицо Шейна тут же озаряется, словно он только ради этого смешка всё и затеял. – Скажи, что попал в пробку, – почти жалобно тянет Шейн. – Или что родители не пустили ко мне. Или что ты подрался с Хейденом. – Это вряд ли поспособствует дружбе между нашими командами, – сухо замечает Илья. – Один из моих парней отправил тебя в больницу, а я тут, видишь ли, демонстрирую спортивное благородство. Шейн смешно морщит нос и показывает язык. Илья едва сдерживается, чтобы не поцеловать его за это. – Скажи им, что я был под кайфом и болтал с тобой, не затыкаясь. Илья чуть склоняет голову. – Вообще-то это правда. Шейн легонько тыкает его в бок, и Илья смеётся, перехватывая его прохладные пальцы. – Замёрз? – тихо спрашивает Илья, притягивая его ладонь ближе и обхватывая её обеими руками. Шейн охотно переплетает их пальцы. – Немного, – лениво пожимает плечами Шейн. – Всё нормально. – Нет уж, – мягко возражает Илья, поднося его руку к губам и целуя заледеневшие костяшки. – Это не нормально. Шейн смотрит на него с широкой, беззастенчивой сияющей улыбкой. У Ильи перехватывает дыхание. – Я знаю, как ты можешь меня согреть, – говорит Шейн и легко проводит пальцами по его подбородку. Илья с притворным возмущением мягко отталкивает его руку и фыркает. – Ты невозможен. – Я не это имел в виду, – смеётся Шейн, хотя именно это и имел, и снова тянется к нему. Илья позволяет. – Я хотел сказать… ты мог бы меня обнять. Илья смотрит на него, не отводя глаз, и разрешает его пальцам медленно скользить по своему лицу, словно Шейн хотел запомнить каждую тонкую линию и каждый бугорок. Когда он такой уставший и расслабленный, то кажется особенно милым. – Ты меня обнимешь? – шепчет Шейн. У Ильи болезненно сжимается грудь; он сглатывает, а потом отвечает: – Да. Конечно. Иди сюда. Он придвигается вплотную, подтягивает ногу на кровать, оставляя стопу свисать, и Шейн с довольной улыбкой тянется к нему. Им требуется несколько секунд, чтобы устроиться поудобнее – чтобы Шейн смог прижаться к его груди, не напрягая ушибленные части тела. Руки Ильи словно сами находят правильное положение и обнимают покрепче, а Шейн прячет лицо в изгибе его шеи. – Удобно? – шепчет Илья, медленно проводит пальцами по его волосам и наклоняет голову, позволяя ему нежно потереться о кожу. – Мм, – тихо выдыхает Шейн, ещё больше расслабляясь в его руках. – Мне нравится, когда ты меня так обнимаешь. Это приятно. – Он ещё сильнее утыкается носом, почти расплющивая его. – Ты такой хороший. Такой хороший человек. – Никто тебе не поверит, – тихо говорит Илья, опуская голову и вдыхая запах его волос. – А мне и не нужно, – беспечно отвечает Шейн. – Мне всё равно, что они думают. Я знаю, что ты… хороший. Что ты нежный. И что ты заботишься обо мне… Илья молчит. Он слушает, как голос Шейна постепенно стихает, как тот делает медленный вдох, словно пытается успокоиться. Илья закрывает глаза. Он понимает, что в любой момент родители Шейна могут вернуться, сообразив, что оставили своего травмированного сына наедине с его самым опасным соперником, и без лишних разговоров выставить Илью за дверь. Или может войти медсестра, врач – или, хуже всего, чёртов Хейден Пайк, что будет даже хуже, чем родители. Илья не сомневается: Пайк не станет мешкать, если решит, что нужно вмешаться. Он схватит его и вытащит отсюда, не колеблясь причинит боль. Илья, по правде говоря, его за это уважает. Он рад, что лучший друг Шейна так яростно его защищает – даже если самому Илье от этого не легче. Но даже представляя в голове тысячи вероятных вариантов развития событий, Илья не может удержаться и скользит ладонью по спине Шейна, ныряет под тонкую ткань больничной рубашки, касается тёплой кожи. От постели она нагрета, но под его пальцами всё равно кажется слегка прохладной. Шейн тихо мурлычет и ещё плотнее прижимается к нему. Илья медленно, почти задумчиво проводит всей ладонью вдоль изгиба его позвоночника. – Илья-а-а… – тянет Шейн. Илья улыбается ему в макушку. – Да, солнышко, – шепчет он. – Можно я спрошу тебя кое о чём? – Мм. Спрашивай. – Я… – Шейн замолкает, мягко проводит носом по изгибу его шеи и снова прижимается, так близко, что губами едва касается кожи. – Я думал о тебе… о том, что ты каждое лето возвращаешься в Россию. Илья медленно открывает глаза. – Да? – тихо спрашивает он, когда Шейн снова осекается. – И что? – И… ну… – Шейн делает паузу, глубоко вдыхает. – Я подумал, может быть… Тебе не нужно отвечать сейчас. Ты можешь… можешь сначала подумать. – И о чём же я должен подумать? – мягко уточняет Илья. – Может быть. Нет, точно, – твёрдо повторяет Шейн, кивнув ему в шею. – Но если ты захочешь… тебе стоит провести лето со мной. Или хотя бы его часть. Илья переводит взгляд на стену над изголовьем кровати. Простая, тёплого коричневого оттенка – будто дерево, но, скорее всего, лишь имитация, как те панели в гостиничных номерах. – В коттедже. Было бы здорово, – настаивает Шейн, растягивая слова. – Мы могли бы провести там неделю. Или две. Делать это каждый день. Могли бы купаться в озере, смотреть фильмы, я бы готовил для тебя… и мы могли бы каждый день проводить вот так. Вот так. Илья задумывается; взгляд теряет фокус, стена напротив расплывается, и искусственные прожилки дерева исчезают. Он представляет себе эту жизнь, пусть даже на одну неделю или две: как он мог бы обнимать Шейна, крепче прижимать к себе, слушать его дыхание и чувствовать тёплый шёпот на коже. Проводить пальцами по его волосам и ощущать, как он расслабляется. Просыпаться рядом с ним. Слышать тихие, сонные звуки, когда он просыпается, трёт лицо, медленно приходит в себя. Касаться его, когда захочется. – И-и-и там правда очень тихо, – продолжает Шейн. – Нас никто не побеспокоит. Никто не увидит. Мы будем… совершенно одни. Вместе. Последнее слово он тихо выдыхает. У Ильи щиплет глаза, в горле встаёт ком. – Ты можешь… подумать об этом, – осторожно добавляет Шейн, когда Илья не говорит ничего в ответ. – Всё нормально. Я понимаю, что… есть о чём подумать. Что это как будто сделать шаг или… – Шейн, – тихо перебивает его Илья. – …но я даже думать не хочу, как ты возвращаешься в Россию и чувствуешь себя плохо. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты был счастлив. И я хочу сделать тебя счастливым. Если ты позволишь мне. Илья моргает. Слеза медленно скользит по его щеке. Он уже и не помнит, когда в последний раз позволял себе плакать. Он почти сорвался по дороге сюда, пока ехал в такси, игнорируя разговорчивого водителя и вопросы про странный акцент. Горло тогда сжалось, в глазах защипало, а он тёр нос, кусал губу, изо всех сил стараясь сдержаться. Илья не из тех, кто плачет. Не с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы держать себя в руках и не нарываться на издевательства отца с братом, требующих повзрослеть. – Потому что я… – тихо говорит Шейн, снова проводя носом по его шее. – Ты мне правда очень дорог, Илья. – Шейн, – наконец произносит Илья. Он сразу же жалеет об этом: голос предательски срывается, и Шейн понимает, что Илья плачет. Он приподнимается, разворачивается к нему и встревоженно смотрит широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв губы, словно не может поверить в увиденное. – Илья… – выдыхает он. – Ты… – Прости, – срывается Илья, отворачивается и часто моргает, резким движением стирая слёзы. Но Шейн тянет его обратно; дёргает рукой в перевязи, словно стремится обнять. Он осторожно вытирает слёзы Ильи, нежно проводя костяшками пальцев по его коже. – Прости. – Нет, не извиняйся, – шепчет Шейн, склоняя голову и заглядывая Илье в глаза. – Всё хорошо, ты… Господи, ты такой чертовски красивый. Илья фыркает сквозь слёзы и коротко смеётся, а лицо Шейна озаряется улыбкой. – Просто… – он снова теряется в словах, медленно проводит пальцами по щеке Ильи. – Ничего себе. Илья снова смеётся, качает головой и тянется к нему, осторожно обхватывая его лицо ладонью. – Шейн. – Что случилось? – спрашивает Шейн, пристально глядя ему в глаза. – Это слишком? Ты можешь сказать «нет», правда, ты не обязан. Всё нормально. Мы можем… можем созваниваться по FaceTime или просто болтать по телефону, пока ты будешь далеко, хорошо? Я всё равно хочу тебя видеть. Хочу слышать. Я не хочу, чтобы тебе там было одиноко. И я… Илья наклоняется и мягко целует его, прерывая на полуслове. Шейн зарывается пальцами в его волосы, запутывается в непослушных кудряшках. Илья подавляет рвущийся всхлип, зажмуривается и бережно обхватывает ладонью его затылок, будто боится причинить боль. – Всё хорошо, – тихо говорит он и прижимается к его лбу своим. – Илья… – Шейн, ты… – он прерывается, шмыгает носом и отстраняется лишь затем, чтобы внимательнее разглядеть. Его глаза тоже блестят – так, будто одного вида Ильи со слезами хватает, чтобы ранить его. – Ты невероятно потрясающий. Шейн опускает голову и тихо, устало смеётся. – Я не пытаюсь устроить какой-то пафосный момент, – говорит он, поднимая лицо с мягкой улыбкой. – Это очень серьёзно. – Очень серьёзно, – повторяет Илья, кивая. – Хорошо. – Тебе не нужно отвечать прямо сейчас, – добавляет Шейн. – Я просто… думаю, нам было бы очень хорошо. – И что бы мы делали? – тихо спрашивает Илья, поспешно стирая влагу со щеки. Шейн внимательно смотрит на него, чуть наклонив голову, а затем снова укладывается к нему на грудь. Илья бережно притягивает его ближе. – Ммм… Мы могли бы спать допоздна. Днём иногда дремать вместе. Тренироваться вдвоём. Или я бы просто смотрел, как ты занимаешься… потому что ты безумно сексуальный. Илья фыркает, чувствуя, как к щекам приливает жар, и благодарит Бога, что Шейн этого не видит. Невероятно, что он до сих пор так на него действует, всё ещё может смутить после всего, что между ними было. Сама мысль, что Шейн сидит где-нибудь на скамье или прямо на полу и наблюдает за ним, скользит взглядом по напряжённым, влажным от пота мышцам, невероятно возбуждает. Шейн мог бы запустить руку себе в штаны и ласкать себя, пока Илья делает силовую. – Мы могли бы напиться, – продолжает Шейн. – Можешь привезти с собой эту ужасную водку. – Это очень хорошая водка, – возражает Илья. – Да-да. Мы могли бы просто быть вместе, – тихо добавляет Шейн, пожав плечами. – Не думая о том, что нужно прятаться или… или что нас кто-то увидит. Мы могли бы… Он ненадолго замолкает, медленно дышит, снова мягко утыкается носом в шею Ильи. Илья проводит пальцами по его волосам. – Мы могли бы просто быть обычными, – тихо говорит Шейн. – Хотя бы на чуть-чуть. Вместо… не знаю. Мы могли бы просто быть парнями. Илья почти беззвучно выдыхает. В голосе Шейна сквозит тихая тоска, и Илья невольно думает, скорбит ли он тоже по тому, что могло бы быть? Представляет ли, как бы всё сложилось, не будь они… Теми, кто они есть. Знаменитостями. Спортсменами. (В его случае ещё и русским, почти чужаком.) Обычными парнями. Геями. Если бы они были другими. Безымянными, безликими. Если бы их не узнавали на улицах, если бы их имена не звучали по телевизору и не мелькали в глянце, если бы они не были такими яростно преданными своему делу. Если бы хоккей не был для них всем. Ну или почти всем. Если бы Шейн попросил Илью всё бросить и уйти, он бы сделал это, ни минуты не колеблясь. Илью пугает, насколько Шейн стал для него важен, как сильно он его любит – до боли, до одержимости – даже если не может произнести это слово вслух. Пугает, что Шейн заглушает всё вокруг, что он медленно стал центром всей его жизни. Илья не уверен, что когда-нибудь чувствовал к хоккею то, что чувствует Шейн. Он просто хорошо играл, а потому продолжал. Тренировался, становился лучше, что-то доказывал. Хоккей был его территорией, его убежищем, когда в жизни больше ничего не осталось. Он был одинок, измотан и несчастен. Его отец был жестоким и больным человеком и медленно становился хуже ещё до диагноза. Брат был злым. Мать – мертва. Но у него хотя бы оставался хоккей. А потом на горизонте возник Шейн Холландер. Какая же, чёрт возьми, наглость – явиться в жизнь Ильи с дружелюбной улыбкой, крепким рукопожатием и невинным замечанием о том, что курить у той двери нельзя, – и перевернуть её наизнанку. Илья ведь был готов прожить в одиночестве всю жизнь: спать с кем попало, напиваться, кайфовать, играть в хоккей, пока не иссякнут последние силы. Он готов был медленно увянуть и раствориться в вечности, как и его родители. Теперь он этого не хочет. Илья всё ещё любит хоккей, особенно играть против «Метрос». Шейн Холландер – серьёзный и опасный противник, и с ним любой матч начинал сиять яркими красками. И пусть Илья вечно называл его скучным, это была неправда. Во всяком случае, не на льду. Но теперь он не хочет медленно увядать. Не хочет гнить изнутри и катиться вниз, теряя контроль и превращаясь в то самое разочарование, каким его всегда видел отец. Теперь он хочет жить. Хочет видеть солнечный свет, ценить его так же, как ценит улыбку Шейна. Он утыкается носом в его волосы, закрывает глаза и медленно проводит ладонью по спине, снова прячет руку под тонкой тканью больничной рубашки. Он обнимает его крепче, мягко покачивается вместе с ним, а Шейн тихо выдыхает. – Звучит здорово, – наконец говорит Илья. – Правда? – Да, – выдыхает он. – Я… не знаю, сможем ли мы так, но… Шейн тихо хмыкает, будто он заранее знал ответ и уже смирился с отказом. Но Илья не хочет говорить «нет». Не хочет отказываться от этого будущего. Он хочет этого сильнее всего. И правда хочет. Просто мир устроен иначе – и Илья это понимает. Он мягко проводит ладонью по волосам Шейна, вздыхает и прижимается щекой к его макушке. Шейн снова хмыкает, а его пальцы медленно скользят по руке Ильи к запястью, словно хочет спрятаться под рукав, но материал не поддаётся. – Мне бы этого очень хотелось, – тихо произносит Илья. – Каждый день видеть тебя дома. Просыпаться с тобой в одной постели. – Мм. – И я бы тоже с удовольствием посмотрел, как ты тренируешься, – добавляет он. Шейн хихикает, зарываясь носом в его шею, и Илья улыбается, довольный произведённым эффектом. – Ты очень сексуальный, Холландер. – Ну надо же, какие нежности. Они снова погружаются в тишину. Дыхание Шейна становится ровным и медленным. Он так близко, что Илья ощущает лёгкое трепетание его ресниц, почти чувствует его пульс под кожей. В груди всё сжимается, и он бережно, крепче обнимает его. – Я рад, что ты в порядке, – шепчет Илья. – Я тоже, – едва слышно отвечает Шейн. – Я рад, что ты пришёл. Я надеялся, что ты придёшь. – Сам Бог не смог бы меня остановить, – тихо отвечает Илья, губами мягко касаясь прядей его волос. – Блядь, Илья, – шепчет Шейн, вжимаясь лицом в его шею так сильно, что кажется, будто останется след. Это должно быть больно – на его лице расплываются синяки от визора шлема, а также красно-лиловые пятна на щеках и переносице. – Я люблю тебя. Илья моргает. Они замирают. Илья чувствует, как тело Шейна внезапно напрягается, как он сжимается, словно сам испугался своих слов. Шейн резко вдыхает и судорожно сминает ткань его рукава. – Я… эм... Илья неровно выдыхает, утыкаясь лицом в его волосы. Перед глазами всё расплывается; слёзы наполняют их и трусливо сбегают вниз по лицу, когда он крепко зажмуривается. Илья не помнит, когда в последний раз слышал эти слова. И ненавидит себя за это, но он даже не может вспомнить, когда мать в последний раз сказала ему, что любит. Было ли это в один из тех разов, когда она «ложилась в больницу» – тогда он не знал, ему не позволяли знать, что она больна, – или в ту ночь когда он нашёл её на полу, лежащей среди десятка опустевших флаконов. Это звучит безумно, но на мгновение он снова оказывается там, входит в комнату и видит её неподвижной и бездыханной. Сначала ему показалось, что она спит. Но он знал её сон – она всегда сворачивалась в тугой комок, прижимала к себе руки и ноги, будто пыталась уменьшиться, занять как можно меньше пространства. А сейчас она лежала на боку, руки были раскинуты и вытянуты, словно она тянулась к чему-то в темноте. Когда Илья открыл дверь, в комнате было почти чёрно. Он видел лишь бледный силуэт её тела на одеяле, но уже тогда понял – что-то не так. Когда он вернулся вниз, то не знал, как объяснить отцу, что даже не включая свет и не позвав её по имени, он просто знал: что-то случилось. В комнате было слишком темно. Слишком тихо. И какой-то странный запах мешал дышать. Григорий набросился на него с вопросами – какого чёрта он его прерывает, из-за чего такого важного он должен отвлечься, что значит «не знаю»? – С мамой что-то не так, – сказал он тогда. Конечно, он поднялся следом за отцом, замер у него за спиной, когда тот распахнул дверь, которую так тихо закрыл Илья. Смотрел, как щёлкнул выключатель. Увидел её. Он помнит всё до мелочей. Как отец подошёл к ней, как коснулся, как звал её по имени. Как перевернул её на бок, как её тело тяжело и неуклюже перекатилось, а рука застыла в неестественном положении. Илья помнит, как его вытолкнули из комнаты и велели сидеть с братом, пока отец кому-то звонил. Он помнит растерянность, страх. И помнит, что брат тоже был напуган – он никогда раньше не видел его таким. Илья не помнит предыдущую ночь. Поцеловала ли мама его в лоб, как делала всегда, сказала ли тихо: «Я тебя люблю». Будто следующий день стер всё остальное, оставив только пустоту. Он и похорон-то почти не помнит. Илья не понимает, что всхлипывает, пока Шейн не садится и не поворачивается к нему. Илья почти ничего не видит – слёзы застилают взгляд, он не различает выражения лица, не видит глаз. Только ощущает ладонь Шейна на своих щеках, мягкое касание, и слышит тихий шёпот – настолько тихий, что неясно, говорит ли он это вслух или просто дышит рядом. – Боже, Илья, – едва слышно шепчет Шейн. – Я так сильно тебя люблю. Илья тянется к нему – он бы не выдержал, если бы не поцеловал его. Поцелуй выходит неуклюжим и солёным от слёз, но Шейн, кажется, этого даже не замечает. Его не смущает и то, что Илья всё время судорожно вдыхает, отрываясь лишь на мгновение, чтобы так же отчаянно прошептать это в ответ. х х х х – Он… он хоть раз говорил что-то про… Юна не договаривает, переводя взгляд на Хейдена – тот смущается и краснеет. – Про Розанова? – слишком резко, чуть громче нужного произносит Хейден. Дэвид тихо одёргивает его, и он бегло оглядывает коридор. – Нет. Он блядь никогда ни единого слова не говорил о Розанове. Юна рассеянно кивает. Она даже не задумывается, куда они идут – сумочка осталась на тумбочке в палате Шейна, так что сейчас ей всё равно некуда податься. Они какое-то время идут молча, пока не находят комнату ожидания. Юна тяжело опускается на сиденье и опускает голову, бессильно положив ладони на колени. Дэвид устраивается рядом. Он держит дистанцию, не касается ни спины, ни колена, как обычно это делал, и она вроде как благодарна за эту осторожность, но от неё только хуже. Юна первой тянется к нему, перехватывает его руку, притягивает к себе и кладёт на своё колено. – Он вам совсем ничего не говорил? – спрашивает Хейден, опускаясь на сиденье по другую сторону от Юны. Пустое место напротив находится слишком далеко, а так они могли поговорить хотя бы вполголоса. – Нет… ты же его знаешь, – тихо отвечает Юна, не отрывая взгляда от пола. – Мы думали, он влюбился в какую-то девочку из школы, а заставить его заговорить об этом было почти невозможно, – произносит Дэвид. И снова тишина. Одна и та же мысль доходит до всех одновременно. Всё вдруг становится слишком логичным. Конечно. Конечно, он не хотел говорить о девушке. Юна закрывает лицо ладонью, упирается локтем в подлокотник и устало выдыхает. Живот болезненно сводит. Её мучает чувство вины, и она сама не может до конца понять, откуда оно. Может, за все годы этих обидных насмешек, за те глупые слова, что она говорила про Розанова, а Шейн, как теперь становится очевидно, просто отшучивался. Поддакивал своим тихим «ага, точно» и «ну да». Боже, какая же она плохая мать. Как она могла этого не замечать? Наверное, он всегда умело скрывал свои чувства. Когда боялся идти в новую школу – молчал. Когда мальчишки в хоккейной команде дразнили его – за разрез глаз, за странную еду в ланчбоксе – он тоже молчал. Она узнала об этом только когда ей лично позвонил тренер. Он молчаливый. Сдержанный. Закрытый. И теперь Юна понимает: она знает о своём сыне гораздо меньше, чем должна была знать. Он любит хоккей – нет, он обожает хоккей. Он сидит на макробиотической диете, но обожает клубнику и только ради неё делает исключение. Он предпочитает имбирный эль и не переносит алкоголь. Он не любит вечеринки, не любит пресс-конференции, вообще не любит быть под пристальным вниманием десятков глаз, если только речь идёт не об игре. Он любит йогу, любит плавать, хотя делает это редко, и он из тех, кто без проблем встаёт с утра пораньше. И всё это Юна могла бы узнать, просто пролистав пару статей в хоккейной газете или посмотрев про него выпуск по телевизору. Ей кажется, ему нравится красный. Но смотрит ли он телевизор? Есть ли у него любимый фильм? Читает ли он что-нибудь, кроме книг о хоккее? Этого она не знает. Ей известно, что он не пьёт кофе – мол, стимулятор и всё такое, – но нравится ли он ему на самом деле… Юна понятия не имеет. – Он когда-нибудь упоминал… – начинает Дэвид и запинается. Выдержав напряжённую паузу, он продолжает: – …что с кем-то встречается? – Нет, – качает головой Хейден. – Он закрытый, вы же знаете, он… Он обрывает себя на полуслове. Моргает. Опускает взгляд на серый, выцветший линолеум под ногами, будто увидел там ответ на все свои вопросы. – …Ох. – «Ох»? – тут же переспрашивает Дэвид, не давая Юне вставить ни слова. – Это ещё что значит? – Он… – Хейден грубо трёт лицо ладонью и тихо стонет. – Он, ну… переписывался с кем-то. Мы его пару раз подкалывали, но в целом не давили, потому что… Потому что он Шейн. – Но он… мне кажется, он несколько раз ездил с ней встречаться после игр. Ничего не рассказывал – ни куда, ни с кем, вообще ничего, но… – он пожимает плечами и снова проводит ладонью по щеке. – Мы все думали, что это… она. – И вы совсем ничего про неё не знали? – тихо спрашивает Юна, берёт Дэвида за руку и крепко сжимает. – Её звали… – Хейден замирает, уставившись в пол. – Лили. Лили. Л-и-л-и. Илья. Блядь. Юна снова закрывает лицо рукой и бессильно опускает плечи. Где-то рядом тяжело вздыхает Дэвид. Она не разочарована. Правда. Ну… может, самую каплю. Это Илья Розанов. Но Шейн – её малыш, её ако-чан, её Шейн-кун – он всё равно будет для неё самым главным и важным в жизни. Даже если однажды войдёт в дверь, держа за руку Розанова. – Хорошо, – говорит Юна, убирая руку от лица и глубоко вдыхая. – Ладно. Дэвид и Хейден внимательно на неё смотрят, ведь именно она всегда придумывает план. – Мы никому не скажем, – твёрдо произносит она, рассеянно махнув рукой и всё ещё глядя в пол. – Это не наша история. Не нам её рассказывать. Никто ничего не знает. Дэвид и Хейден согласно кивают. – И мы его любим, – добавляет Юна, уверенно кивая. – Это же ничего не меняет. Да? – Конечно, – твёрдо отвечает Дэвид, будто сомневаться тут вообще не в чем. – Вкус у него, конечно, так себе, – бормочет Хейден, уставившись в пол. – Но он мой лучший друг. Юна кивает. Она глубоко вдыхает, выдыхает с лёгкой дрожью и больше ничего не говорит – потому что впервые она понятия не имеет, что делать дальше. Больше ей нечего планировать – по крайней мере, пока здесь нет Шейна и, теперь уже, Розанова, чтобы высказать своё мнение. Они не готовы открыться, это и без них понятно. Да и последствия их признания могут оказаться болезненными и непоправимыми. Это может серьёзно ударить по их карьерам. Команды могут избавиться от них под удобным предлогом «несовместимости», а Шейн и так уже белая ворона, ведь его постоянно спрашивают, каково это – быть не таким, как все, быть единственным азиатско-канадским игроком в лиге, каково это, когда тебя сравнивают с Сереной Уильямс или Тайгером Вудсом. Он этого не выдержит. Юна знает, как он ненавидит такие вопросы – любые вопросы, которые не связаны с хоккеем, а это… Камеры. Микрофоны. Газетные заголовки. И Розанов, чёрт побери, русский. Он даже не гражданин США – по крайней мере, Юна так думает. Да, она не фанатка этого парня, несмотря на то, что он второй лучший хоккеист в лиге. Но у неё есть сердце. Есть сострадание. Она видела, как он посмотрел на Дэвида перед тем, как уйти. Он был напуган. Если всё это всплывёт, если мир узнает, что он гей, или би, или как там ещё, – это перевернёт всю его жизнь. Сможет ли он вообще вернуться домой? А если его выгонят из команды? Ему придётся уехать обратно в Россию, да? Юна толком не понимает, каково это – быть представителем нетрадиционной сексуальной ориентации в России. Его могут арестовать? Он станет изгоем? А его семья? У него совсем недавно умер отец – сможет ли он хотя бы навестить его могилу? Юна зажмуривается, проводя пальцами по лбу, и Дэвид с Хейденом, должно быть, видят проступившее на лице отчаяние. – Я схожу за кофе, – тихо предлагает Хейден. – Вам что-нибудь взять? Юна качает головой, но Дэвид отвечает за неё. – Чёрный. И два кусочка сахара. Она вслушивается в удаляющиеся шаги Хейдена. Сейчас она не может прочувствовать это в полной мере, потому что грудь болезненно сжимает от беспокойства, но она любит Хейдена Пайка. Она знает, что он присматривает за её мальчиком. Знает, что он всегда рядом с Шейном – по-настоящему рядом. Он хороший друг. Такой, который без колебаний встанет стеной. Такой, который готов устроить драку даже в больничной палате, лишь бы защитить его. – Эй, – тихо зовёт Дэвид. – Юна. – Мм… – Поговори со мной. – Я… я чувствую себя плохой мамой, – выдыхает она. Она плачет – а Юна терпеть не может плакать, особенно на людях. Когда «Вояджерс» выиграли Кубок Стэнли, её фотография со слезами на лице разошлась по интернету, по хоккейным страницам и форумам. И ей это страшно не понравилось, даже несмотря на то, что комментарии были очень милые. Она опускает голову и прикрывает рот ладонью, а Дэвид придвигается ближе. Его рука соскальзывает с её бедра, и он медленно и успокаивающе проводит ладонью по её спине. – Милая… – тихо говорит он. – Ты не плохая мама. – Всё, что я наговорила про Розанова… – Юна машет рукой в воздухе, хватает Дэвида за вторую руку и крепко её сжимает. – Все эти попытки познакомить его с кем-то и… и расспросы про… Она плачет. Дэвид наклоняется и нежно целует её в висок. – Юна, – тихо, но твёрдо говорит он. – Ты не знала. Мы не знали. Он сам не хотел, чтобы мы знали… – Но почему? – всхлипывает она, поднимая на него взгляд – его лицо расплывается сквозь слёзы. – Почему он не хотел нам рассказать? Я что-то сделала не так? Почему он… почему он не был уверен во мне настолько, чтобы рассказать? – Юна, – снова говорит Дэвид, разворачиваясь к ней так, что они оказываются почти лицом к лицу. – Любимая моя. Юна смотрит на него, вслушиваясь в каждое слово. Сейчас ей больше всего необходимы его спокойствие, его вдумчивость и логика. Когда-то она цеплялась за эти его качества, как за спасительный круг, потому что всегда жила в тревоге, всегда была на взводе, думала, анализировала, беспокоилась. Да, медикаментозное лечение помогло, но Дэвид и сам был для неё как лекарство. Ему с удивительной мягкостью удавалось успокоить её паническое состояние: Дэвид начинал медленно вдыхать и выдыхать, поощряя её делать то же самое, дышать с ним в унисон, сжимал её руку – иногда до хруста, чтобы Юна могла отвлечься на физическую боль. – Сейчас это не главное. Юна зажмуривается. – Хорошо? – почти шёпотом говорит Дэвид, мягко заправляя ей волосы за ухо. – Не сейчас. Сейчас важно только одно: чтобы с Шейном всё было в порядке. И что мы его любим. Юна выдыхает. – Всё будет хорошо, – продолжает он, кивая ей так, словно хочет передать уверенность через сам жест. – Мы будем рядом. Поддержим его. Поможем с любым решением, к которому придут они с Розановым, да? – Да, – тихо отвечает она. Дэвид нежно целует её, скользнув ладонью по щеке. Юна тихо выдыхает в его губы, наслаждаясь теплом его ладони; кожа у него всегда тёплая, чуть шершавая от работы и мозолей. А он по-прежнему отказывается от крема, уверяя, что от него «слишком скользко». Они молчат до возвращения Хейдена – сидят, переплетя пальцы, не обращая внимания на редких медсестёр, проходящих мимо. Никто из них не идёт в палату к Шейну. Юна думает, что если бы кто-то из персонала направился к Шейну, она бы их остановила, чтобы Дэвид успел передать Розанову пересесть чуть подальше. На всякий случай. Юна думает. Дэвид замечает это. Ему не нравится ход её мыслей, это видно по его лицу, но он знает, что не сможет её остановить. И она не сможет остановить себя. Поэтому он просто медленно скользит пальцами по краю её ладони – туда-сюда, туда-сюда. Когда Хейден возвращается, он тихо садится рядом и протягивает Юне цветастый пенопластовый стаканчик. Он тёплый и согревает ладони. Затем он вытаскивает из кармана несколько бумажных салфеток и осторожно передаёт ей. Юна хрипло смеётся и прижимает их к лицу. – Спасибо, дорогой. Раньше она так не говорила – это было словечко Дэвида. Но после почти тридцати лет брака и сорока лет дружбы ты невольно начинаешь перенимать какие-то привычки. – Эм… – начинает Хейден, поворачиваясь к ней всем корпусом, колени почти касаются её. – Если это хоть что-то значит, миссис Холландер… Юна мягко смеётся. Её всегда трогает эта его внезапная, почти старомодная вежливость – «Здравствуйте, мистер и миссис Холландер», «Могу я помочь с посудой?». А ведь в первый же вечер, когда они позвали его смотреть хоккей, они познакомились с совсем другим Хейденом Пайком. «Какого хуя он схватился за свисток? Да это хрень ебаная!» Он никогда не стеснялся ругаться при них самыми грязными словами, но называть их просто Дэвидом и Юной – Боже упаси. Может быть, именно таких людей Шейн и притягивает к себе. Маленьких хулиганов, которые при всём при этом относились к нему бережно и с любовью. – Они никогда не сливали игру, – уверенно говорит Хейден, глядя Юне прямо в глаза. – Я не… я не знаю, что у них там было. Про Лили я узнал давно, но не понимаю, было ли это… ну, просто по-дружески, или они… – Он замолкает, качает головой, неловко отмахивается.– Я ничего об этом не знаю. И про Розанова, очевидно, тоже… но они… – Он глубоко вдыхает, собираясь с мыслями, и продолжает: – Они самые дико конкурентные пиздюки, которых я знаю. Дэвид смеётся, Юна улыбается, качая головой. В глазах снова щиплет, и она думает, что ужасно любит этого мальчика. – Особенно когда играют друг против друга, – добавляет Хейден с кривой усмешкой. – Если они встречаются, или влюблены, или как там у них всё устроено, я не верю, что это хоть как-то изменит стиль их игры. Юна кивает. Она старалась об этом не думать, но мысль всё равно не давала покоя, и слышать, как Хейден так спокойно развеивает её сомнения, было приятно. И ведь правда. Шейн, наверное, может быть только с тем, кто горит хоккеем так же, как и он, кто превращает спорт в каждодневный вызов. Хейден уходит к остальным – сказать лично, что с Шейном всё будет хорошо, и что кто-то из бостонских соперников заглянул к нему в знак уважения. Юна обнимает его, снова благодарит за кофе, и они с Дэвидом остаются ждать. Она думает. Она снова и снова прокручивает это в голове – как Розанов вошёл и увидел их. Как у него расширились глаза, будто он испугался. Как Шейн сразу замолчал и с надеждой уставился на него. Как он смотрел на Розанова своими широко раскрытыми глазами, приоткрыв от восторга рот. Как он нежно сказал «Привет», как умолял подойти, как плакал и тянул к нему руки, совсем как ребёнок. Юна никогда его таким не видела. х х х х Когда они наконец решаются вернуться к Шейну, Юна идёт первой и останавливается у небольшого окошка, чтобы заглянуть внутрь. Розанов сидит на кровати, Шейн устроился у него на груди, а его руки обнимают его так мягко, что это чувствуется даже через стекло. Его голова покоится на макушке Шейна, и они сидят так неподвижно, что со стороны кажется, будто они безмятежно спят. Юна на мгновение замирает, и только потом тихо стучит и открывает дверь. Розанов слегка вздрагивает, поднимает голову и смотрит на них с Дэвидом. Он плакал. Шейн спит, прижавшись к груди Розанова и спрятав лицо в изгибе его шеи; губы чуть приоткрыты, а дыхание ровное и глубокое. В такие мгновения он выглядит совсем мальчишкой. У Юны перехватывает дыхание, и она едва сдерживает улыбку. Розанов смотрит на них, по-прежнему поглаживая Шейна по спине. – Я… эм… – тихо начинает он и опускает взгляд на спящего. – Я пойду. Он шепчет это и осторожно высвобождается, медленно перекладывая Шейна на подушку. Тот недовольно морщится, на секунду открывает глаза, но Розанов уже наклоняется к нему, что-то тихо говорит и целует его в лоб. Шейн мягко выдыхает и снова успокаивается. Розанов колеблется, затем выпрямляется, неловко проводит ладонью по лацканам пиджака, переводит взгляд с Юны на Дэвида. Юна уже собирается что-то сказать, но он резко разворачивается и уходит, тихо закрывая за собой дверь. Юна и Дэвид несколько секунд молча смотрят на дверь, затем переглядываются. Дэвид кивает в сторону коридора. Юна выходит следом, быстро оглядывая коридор. Розанов шагает быстро, особенно, как оказалось, когда пытается улизнуть от мамы своего судя-по-всему-парня, – но она нагоняет его у комнаты ожидания, где совсем недавно сидела с Дэвидом и Хейденом. – Розанов, – окликает она. Он замирает посреди коридора, буквально останавливаясь на полушаге, и лишь затем медленно поворачивается к ней. Он нервно трёт покрасневшую щёку и смотрит в пол, будто боится встретиться с ней взглядом. – Мы можем поговорить? – тихо спрашивает Юна, догоняя его. Он по-прежнему не смотрит на неё и только медленно кивает, поджав губы. Юна указывает на ряд стульев вдоль стен и жестом приглашает его присесть. Он занимает место в углу, поэтому Юна устраивается напротив. Возникает неловкая пауза. Розанов прячет ладони под ноги и сводит плечи вперёд. Сейчас он выглядит почти маленьким, а не тем самоуверенным и наглым мальчишкой, которого Юна привыкла видеть во время игры. – Как правильно произносится твоё имя? – спрашивает Юна. Розанов часто моргает, явно сбитый с толку. – …Что? – Твоё имя, – мягко уточняет она. – Я слышала, как его произносят по телевизору комментаторы и журналисты, но они в основном канадцы или американцы… а они редко говорят что-то правильно. Розанов нервно смеётся, а Юна улыбается в ответ. – Илья Розанов, – произносит он. Его губы чуть растягиваются в улыбке, когда она продолжает внимательно смотреть, и он медленно и чётко проговаривает своё имя. Юна повторяет вслед за ним, замечая, как его лицо светлеет. – Да, Илья – это два слога, – добавляет он. – Не три, как они говорят. – Поняла, – кивает Юна. – Я Юна. Розанов – нет, Илья – снова смотрит в пол и кивает. Господи, он же совсем ещё мальчишка. – Так вы с Шейном… – начинает Юна. Он поднимает на неё глаза; щёки заливает яркий, живой румянец. Его взгляд мечется по её лицу, будто он что-то пытается в нём увидеть, а затем кивает. – Да. – И как давно? – спрашивает она почти буднично. Он колеблется, снова трёт лицо. – Ну… может, с первого сезона в лиге? Юна моргает, а потом широко раскрывает глаза. Илья тут же отводит взгляд. – Но это было не… Ну, это было… просто так. Несерьёзно. Юна медленно кивает, и лицо Ильи вдруг вспыхивает ярким румянцем. Он резко отворачивается и закрывает лицо ладонями. – Мне не стоило вам такое говорить, – глухо говорит он. – Простите. Юна легко смеётся и гладит его по плечу. – Всё нормально. Сегодня у всех выдался непростой денёк. Он неловко смеётся и снова кивает. – Теперь это вряд ли можно назвать несерьёзным, да? – спрашивает Юна. Илья качает головой, слегка поджав губы. – …Ты его любишь? – Да, – сразу отвечает он, не раздумывая. – Очень люблю. Юна подавляет улыбку, наблюдая за тем, как он кивает, и в груди разливается мягкое тепло. Она ему верит. – Вы уже говорили о… будущем? – осторожно спрашивает она. – О том, что будете делать дальше? – Нет, – произносит Илья. – Мы ни о чём таком не говорили. Думаю, это… очень важный разговор. Немного печальный. Слишком многое нужно учесть. Юна грустно улыбается и кивает. – Всё очень сложно, – тихо продолжает Илья. – Всё, что касается… нас. Это только усложняет остальное. Юна снова кивает, едва сдерживаясь, чтобы не притянуть Илью Розанова к себе и обнять так, будто он её собственный ребёнок. – А что насчёт твоей семьи? – спрашивает она. – Я слышала о твоём отце, но… Илья качает головой, всё так же разглядывая чёрточки на полу. – У меня нет семьи. – …Никого? – почти шёпотом уточняет Юна. Он снова качает головой, и у Юны болезненно сжимается всё внутри – он выглядит одновременно как потерянный мальчишка и как человек, проживший целую жизнь. – У меня есть… брат, – нехотя добавляет Илья, украдкой взглянув на неё. – Но он настоящий мудак, и я… вычеркнул его из своей жизни. У него есть дочка. Я открыл для неё трастовый фонд на будущее. Она ещё совсем маленькая. Юна кивает. Он с таким трепетом рассказывает о маленькой девочке, что у неё снова щемит в груди. – А твоя мама? – спрашивает она и тут же жалеет об этом, потому что Илья резко поднимает на неё взгляд, и блеск в его глазах почти невозможно выдержать. – Она умерла, – признаётся он. Юна выдыхает. – Мне так жаль, дорогой, – тихо говорит она. Он качает головой, будто отмахивается от собственных чувств, морщит нос, но по щеке медленно скатывается слеза. Он отворачивается и всхлипывая говорит: – Простите. Юна тут же качает головой и снова тянется к нему, мягко, почти по-матерински проводит ладонью по плечу. – Я… – Илья сдавленно смеётся. – Я в последнее время часто о ней думаю. – Хочешь рассказать мне о ней? – мягко спрашивает Юна, не до конца уверенная в том, сможет ли выдержать невысказанную боль этого мальчишки в теле человека, который казался непобедимым на льду. – Я… – Илья запинается, и Юна продолжает гладить его по плечу. – Я думаю о ней, когда мне страшно… или когда одиноко. И думаю о ней, когда я счастлив. Он на мгновение поднимает взгляд и едва заметно улыбается. – А Шейн делает меня очень счастливым. Поэтому я… – он неловко усмехается. – Я какой-то счастливый и грустный одновременно. Юна улыбается, прекрасно его понимая. – Так бывает, когда скорбишь – Да, – тихо говорит Илья. – Ненавижу это чувство. Юна тихо усмехается и смотрит на него. Он глядит в пол, его ресницы дрожат, словно он пытается проморгаться, но слёзы всё равно катятся по щекам и яркими дорожками блестят на коже. В нём странно сочетаются две крайности – звенящая пустота и такая полнота какого-то чувства, что ей физически больно на него смотреть. Он морщится и сводит брови. – Она бы его полюбила, – шепчет он срывающимся голосом, чуть улыбаясь. – Так же, как я его люблю. Юна вдруг понимает, что ей хочется забрать этого мальчишку домой, укутать в одеяло и никогда не отпускать. – Ох, дорогой… – шепчет она, проводит рукой по его спине и придвигается ближе, чтобы крепче обнять. – Я нашёл её, – выдыхает Илья, снова закрывая лицо ладонями. – И когда увидел Шейна, я просто… Он не договаривает – Юна уже обнимает его обеими руками и закрывает глаза, когда он прижимается к ней и отчаянно цепляется за её рукав. Она никогда не думала, что окажется здесь – прижимая к себе измученного, скорбящего Илью Розанова. Но, если честно, она бы не променяла это место ни на какое другое. – Мне было так страшно, – говорит Илья, уткнувшись ей в руку. – Я знаю, милый. – Он не шевелился. – Я знаю, – повторяет Юна. Её голос тоже дрожит. – Я знаю, это было ужасно. Она продолжает его обнимать, гладить по волосам, слегка покачивать, почти как ребёнка. Он что-то тихо бормочет по-русски, и она не понимает ни слова, но это и не нужно, ведь она чувствует всё то же самое. – С ним всё хорошо, – шепчет она, когда он замолкает. – Всё будет хорошо. Илья кивает, шмыгая носом. – Всё хорошо, – тихо повторяет он, будто запоминая эти слова. – Всё хорошо. – Он сейчас отдыхает, – продолжает Юна, поглаживая его по волосам. – Он восстановится, а потом вернётся на лёд и надерёт вам задницы… Илья фыркает от смеха, наклоняется и вытирает лицо ладонью. Юна ухмыляется. – Он прямо как вы, – говорит Илья, качая головой и наконец садясь ровнее, а потом вытирает щёку рукавом. – Теперь я понимаю. – Это комплимент? – прищуривается Юна. Илья улыбается, пожимает плечом. – Ну, я же его люблю, так что да. Юна буквально светится от счастья. Конечно же, она тоже любит Шейна и гордится им. Но это совсем другое. Теперь она знает, что кто-то любит его так же глубоко и безоговорочно, пусть даже этот кто-то – Илья Розанов. Значит, она справилась. Значит, она что-то сделала правильно, раз кто-то способен любить её сына настолько, чтобы открыться людям, которые его не любят и не доверяют ему. Настолько, чтобы осторожно прижимать его к себе, когда он плачет или спит. Чтобы бережно уложить, поцеловать в лоб и легко убаюкать, прошептав на ухо несколько слов. – Значит, это комплимент, – тихо говорит она. Он кивает. Между ними на мгновение воцаряется тишина. Юна смотрит на его порозовевшие щёки, покрасневшие глаза, слипшиеся от слёз ресницы и сложенные на коленях руки. Он такой молодой. Слишком молодой, чтобы носить в себе столько боли. – Тебе нужно отдохнуть, дорогой. Он рассеянно кивает, тихо шмыгая носом, и снова тянется потереть щёку. – Да, – мягко говорит он, затем моргает несколько раз, будто пытается собраться. – Завтра мне станет легче. – Тебе помочь добраться до отеля? – Нет, я… всё хорошо. Вызову такси. – Договорились. Они поднимаются. Илья снова проводит рукой по лицу, глубоко и неровно вдыхает, вытирает глаза, хотя слёз уже нет. – Илья, – тихо зовёт Юна. Он останавливается и смотрит на неё так, будто только что вспомнил, что она знает его имя и умеет его произносить. – Дашь мне свой номер? Он моргает, замечает её протянутый телефон и нерешительно кивает. Берёт его, вводит номер слегка дрожащими пальцами. Задерживается на мгновение, проверяя, всё ли верно, и возвращает ей. Юна смотрит на экран и, едва заметно улыбнувшись, спрашивает: – Мне записать тебя как Лили? Он сначала смотрит на неё пустым взглядом, потом хмурится. – Хейден. Юна громко и весело смеётся и замечает, как он сам с трудом сдерживает улыбку, качая головой, будто с укором. Её немного забавляет, что он называет Хейдена просто по имени, хотя она почти уверена, что никогда не слышала, чтобы Хейден называл его Ильёй. Наверное, потому что Шейн всегда называет Хейдена по имени. Она сохраняет его как Лили и тут же отправляет сообщение, чтобы у него появился её номер. В его кармане тихо звякает телефон. – Я напишу тебе, если что-то изменится, хорошо? – Хорошо, – тихо отвечает он. – Спасибо. Перед тем как уйти, она обнимает его ещё раз, проводит рукой по его затылку, и он сначала неловко обнимает в ответ, а потом крепче прижимается, будто не может по-другому. Они не сразу расходятся, и Юна думает, что могла бы стоять так хоть целый час, если бы ему это было нужно. Она смотрит ему вслед и вдруг понимает, что любит его. Этого хорошего, ранимого мальчишку, который любит её сына так сильно, что это можно заметить невооружённым взглядом. Юна снова садится, несколько минут тупо смотрит в пол, медленно скользя взглядом по швам между серыми полосками линолеума. Здесь очень тихо, только где-то вдалеке глухо пищат приборы и медсёстры перекатывают тележки. Лампы над головой тихо гудят; обычно её это бесит, но сейчас звук не так раздражает. Она делает глубокий вдох, шумно выдыхает в сложенные ладони, потом решительно встаёт и идёт к своему ребёнку. х х х х Он не сказал ей этого, но теперь Илья понимает, почему Шейн такой. В самом лучшем смысле этого слова. Илья смеётся, называет его скучным – но правда в том, что он просто добрее всех вокруг. Он хороший, и добрый, а иногда слишком мягкий. Он говорит тихо, особенно когда перед ним держат микрофон, и за пределами льда он удивительно нежный. Илья увидел все эти качества в его родителях: как отец Шейна мягко, но решительно вывел жену и Хейдена из комнаты, как понимающе кивнул Илье, будто уже разгадал самый главный секрет. Как его мама обнимала его напоследок. Как разговаривала с ним, покачивала, как ребёнка – именно так поступал и Шейн. Как проводила ладонью по его волосам и успокаивающе шептала на ушко, будто он тоже был её сыном. От этого стало только больнее – сильнее ощущалась утрата, тоска, желание чего-то невозможного. Но Илья не противился этому. Он безумно любит Шейна. И сейчас ему кажется, что он никогда в жизни не хотел ничего больше, чем стать частью этой семьи. Илья всё ещё думает об этом, когда тихо благодарит водителя и выходит из машины, когда проходит через холл отеля, опустив голову и едва заметно улыбнувшись администратору, который его узнал. Марлоу уже ждёт его в общем номере. Он сидит в углу, закинув ноги на пуфик, и разглядывает потолок. Когда Илья заходит в комнату, тот будто вздрагивает от неожиданности, резко поднимается и широко раскрытыми глазами смотрит на Илью. Илья замирает на пороге. Пересекается с ним взглядом. Сейчас ему совсем не хочется ничего объяснять. Илья уже жалеет, что согласился на общий номер. Ему хочется только одного – принять душ и лечь спать. – Как он? – спрашивает Марлоу, его взгляд внимательно скользит по лицу Ильи. Он сразу понимает, что тот плакал, и это, конечно, только усиливает тревогу. – Блядь, он что… – С ним всё в порядке, – перебивает его Илья и стягивает куртку. – У него сотрясение и перелом… – он жестом показывает на себе, вспоминая слово. – Ключицы. Он поправится. – Хорошо, – шумно выдыхает Марлоу. – Но плей-офф он пропустит. – Да, – кивает Илья. – Будет скучно. Тупица. Тупица, тупица, какой же он, блядь, тупица. Марлоу, кажется, этого не замечает, а молча уступает Илье место – тот сбрасывает обувь и бросает куртку на кресло в углу. – Что происходит? – Ничего не происходит, – говорит Илья, намеренно не встречаясь с ним взглядом. Он берёт сумку и начинает в ней копаться в поиске спортивных штанов. – Всё в порядке. – Он правда не… – С ним всё хорошо, Марли, – твёрдо отвечает Илья, глядя на него через кровать. – Сегодня ты никого не убил. – Тогда что… – Марлоу обрывает фразу, коротко указывая на Илью. – Что «что»? – Илья раздражённо отмахивается. Как будто, блядь, не понятно. – Всё нормально. – Нормально? Ты плакал, – прямо говорит Марлоу, переставая ходить вокруг да около. – Это, блядь, не нормально. – Я в порядке. – Роз. Илья поднимает на него ровный взгляд, слегка вскинув брови. Марлоу твёрдо и не мигая смотрит в ответ. Они замирают, словно в немом поединке, где ни один не собирается уступать первым. – Что происходит, чувак? – спустя минуту спрашивает Марлоу, понижая голос, будто инстинктивно понимает, что этот разговор не для лишних ушей. – Я… – Илья резко выдыхает и на секунду стискивает зубы. – Я в порядке. Но Марлоу не ведётся на эту ерунду. Он пристально смотрит, будто пытается прочитать его мысли, разглядеть отпечатавшиеся в памяти события. Илья даже задумывается – может, стоит рассказать? Поделиться с кем-то, кому он доверяет. С другом. Они не как Хейден и Шейн – не ужинают вместе по выходным, не проводят время после тренировок и не ходят в океанариумы с бесчисленными детьми Марлоу. Но он всё равно его друг. И Илья это знает. Чего он не знает, так это как Марлоу относится к людям с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Илья никогда не слышал, чтобы тот говорил что-то определённое, даже когда в раздевалке звучали привычные, грубые шуточки про «принимает в зад», про то, что определённый хоккеист «какой-то подозрительный». Он не помнит, чтобы Марлоу когда-либо поддакивал таким разговорам. Но если он сейчас что-то скажет, Марлоу узнает и про Шейна. А это уже не его история. У него нет права её рассказывать. По крайней мере, не поговорив сначала с Шейном. Марлоу продолжает сверлить его взглядом, будто понимает, что практически докопался до правды. Илья опускает взгляд на свою сумку, лежащую на кровати. В груди что-то неприятно сжимается. Он на секунду зажмуривается. – Когда я… Когда я был ребёнком, я нашёл свою маму, – наконец, произносит он и смотрит на Марлоу. Тот непонимающе хмурится. – Мёртвой. Марлоу моргает, и его лицо сразу меняется. Он знал, что у Ильи нет матери – этот факт его биографии уже всплывал в разговоре, когда умер Григорий, и Илья поделился, что из семьи у него остались только отвратительный брат и маленькая племянница. – Я понял, – медленно произносит Марлоу. – Она… – он запинается, часто моргает. Глаза снова щиплет. Он так много не рыдал уже чёрт знает сколько лет и ему это совсем не нравится. – Она не шевелилась. Марлоу кивает. – И когда я увидел Ш… Холландера сегодня на льду, это просто… – он беспомощно пожимает плечами, втягивая воздух. – Я будто снова оказался там. Молчание. Марлоу выглядит так, будто ему физически больно это слышать. – …Мне очень жаль, – тихо говорит он. Илья отмахивается. – Роз. Это, конечно, не вся правда. Илья не может сказать вслух всего, что крутится в голове. Что сегодня он увидел, как любовь всей его жизни неподвижно лежит на льду. Что крики, свистки и рёв трибун вдруг стали глухими, будто он с разбега нырнул на глубину. Что он не знал, что именно произошло, не знал, дышит ли Шейн. Жив ли вообще. Что в голове стоял такой оглушительный гул, что он не смог играть дальше. Что он сидел в стороне и смотрел перед собой пустым взглядом, до боли кусая внутреннюю сторону щеки. Тренер это заметил. Не всё, но достаточно, чтобы посадить его на скамейку и больше не выпускать на лёд. – Роз, – снова зовёт Марлоу. – Илья. Он произносит его имя неправильно, с американским акцентом. Но сейчас Илье всё равно, потому что он снова тяжело дышит и снова плачет. Он наклоняется над сумкой, опираясь на неё, прижимая плечи к ушам. – Вот же блядь, чувак… – Я в порядке, – хрипло говорит Илья, снова качая головой. – Прости. – Ты не в порядке, – отвечает Марлоу. – Это тяжело, Роз. Чёрт возьми, это правда тяжело. Илья слабо смеётся, и вместе со смешком по щекам катятся новые слёзы. Ему трудно дышать и он не может открыть глаза, потому что перед ними стоит одно и то же – тёмный силуэт тела его матери. – Чёрт, прости, – выдыхает он, наклоняясь ещё ниже и на секунду вжимаясь лицом в сумку, потом выпрямляется и трёт грудь, будто так станет легче. – Прости. – Не извиняйся, – говорит Марлоу. – Всё нормально, слышишь? Он слышит, как Марлоу убирает сумку, как подходит ближе. – Что тебе нужно?… Илья и сам не знает. Ему нужен Шейн. И внезапно он понимает, что ещё и семья Шейна. Он хочет, чтобы Юна снова его обняла. Хочет услышать, как Дэвид спокойно говорит: «Всё хорошо». И это чертовски глупо, насколько отчаянно Илья жаждет хоть какого-то подобия семьи. Насколько сильно он этого хочет. – Илья. – Я не знаю, прости, – выдыхает Илья, мотая головой. – Со мной всё в порядке, просто… – …Хочешь, чтобы я тебя обнял? Илья останавливается, грубо трёт грудь, зажмуривается. Он чувствует, как Марлоу на него смотрит. И медленно кивает. Марлоу даже не раздумывает, а сразу обходит кровать и обнимает его. Илья прижимается лицом к его плечу. – Сильнее? Или не так крепко? – тихо спрашивает Марлоу. – Сильнее, – выдыхает Илья, обнимая его за талию. Марлоу усиливает нажим, притягивает ближе, и они слегка покачиваются из стороны в сторону. – Прости. – Всё нормально, – мягко говорит Марлоу. – Я знаю. По правде говоря, он не знает. Вообще ни черта. Но сейчас Илье это и не нужно. – Просто дыши, – бормочет Марлоу. – Я с тобой. Илья прячет лицо в его плечо и крепко зажмуривается. Он чувствует, как Марлоу медленно гладит по его спине, слышит его дыхание, ощущает подъём и спад грудной клетки и намеренно фокусируется на этом ритме. Его собственное дыхание постепенно замедляется. Тело расслабляется, тяжесть понемногу уходит, и Марлоу позволяет ему просто опереться на себя. Это неожиданно… приятно. – С ним точно всё в порядке, правда? – спустя несколько минут шёпотом спрашивает Марлоу. – И всё будет хорошо? Он говорит это будто ради Ильи – но Илья невольно думает, что, возможно, Марлоу говорит это и для себя, чтобы немного притупить чувство вины. – Да, – тихо отвечает Илья. – Ты с ним говорил? – Да, – снова кивает он. – Его накачали обезболом. Марлоу тихо смеётся, его грудь вздрагивает под щекой Ильи, и они наконец размыкают объятия. Это происходит медленно, немного неловко – но Илье всё равно. Он слишком устал, чтобы придавать этому значение. – И какой он под кайфом от обезбола? – спрашивает Марлоу. – Чертовски милый, – машинально произносит Илья, даже не подумав над ответом. Он смотрит на Марлоу, пытаясь сразу распознать его реакцию, но тот только смеётся и шире улыбается. – Болтает без умолку? – Не затыкаясь, – кивает Илья, грубо трёт щёку и возвращается к сумке. – Не хотел меня отпускать. Он замирает, глядя на свои спортивные штаны, и понимает, насколько устал. Он уже очень давно так не плакал, и уж тем более четыре раза за один день, не переживал две панические атаки за один день. Он чертовски устал. Всё болит, ноет, а в голове шумит. Ему бы воды попить. Душ принимать нет сил. Он быстро сполоснулся после игры, торопясь в больницу. Помыться можно будет утром. – Похоже, под обезболивающими он становится совсем очаровательным, – легко говорит Марлоу. – Я ведь слышал, какой у него острый язычок на льду. Илья невольно смеётся и кивает. – Он милый и без всяких лекарств, – говорит он. – Разве вы не должны ненавидеть друг друга? – спрашивает Марлоу, опускаясь на кровать и наблюдая, как Илья стягивает футболку и надевает свитер, пахнущий свежестью и стиральным порошком. – Трудно ненавидеть такого человека, как Холландер, – бормочет Илья. – Это правда, – мягко соглашается Марлоу. – Не уверен, что мне было бы так же тяжело, если бы я сбил кого-то другого, а не Холландера. Илья снова смеётся. – Я, эм… пойду спать. Я сегодня чертовски устал. – Да, конечно, – говорит Марлоу. – Парни всё равно особо никуда не собираются. Илья просто кивает. Он больше ничего не говорит. Марлоу оставляет его в покое, молча листая новости в телефоне. Илья чистит зубы, гасит свет и ложится, повернувшись лицом к стене. Он слышит, как Марлоу что-то печатает, как спешно убавляет громкость, когда открывает какое-то видео. Слышит его дыхание, как он двигает ногой под одеялом, слышит шум кондиционера и шаги где-то наверху. Он зарывается лицом в подушку, ложится на живот и обнимает её обеими руками, прижимает к груди, мечтая, чтобы это был Шейн. Он бы хотел лежать сейчас рядом с ним и чувствовать под ладонью ровный ритм его сердца. Хотел бы целовать его, словно этим можно излечить любое сотрясение. Может, он как-нибудь выкрутится завтра – притворится больным, сделает вид, что опоздал, – и сможет снова к нему поехать. Если Юна всё ещё будет там, может, она снова его обнимет. И если Шейн будет не под кайфом, можно будет поговорить с ним о том, стоит ли рассказывать про них Марлоу. Но сегодня он слишком устал, чтобы всё это продумывать. Он может думать только о Шейне. Илья медленно успокаивается, подсовывает руку под шею, вжимая костяшки в кожу, представляя, что это лицо Шейна. Он делает вид, что снова чувствует его дыхание. Вдруг на тумбочке вибрирует телефон, и он машинально его хватает. Илья щурится в темноте, подносит экран ближе к лицу, читая первое уведомление, следом за котором тут же появляется второе. Юна: Лили, просто чтобы ты знал – он проснулся и сразу спросил, куда ты делся. Сможешь завтра снова к нему приехать? Юна: Надеюсь, ты отдыхаешь. Если мы с Дэвидом можем чем-то поддержать тебя – только скажи. 😊 Илья засыпает с телефоном в руке, засунув его под подушку.