Воспоминания

Телефон в кармане завибрировал так резко, будто кто-то пнул его изнутри. Я как раз стоял у подъезда, собирался подняться к себе, скинуть кроссовки и забыть этот день где-нибудь между чашкой чая и серией, которую откладывал неделю. Но экран вспыхнул, и вместо привычного «Привет, как дела?» там было: «Никоолас, забери меня пж. Тут шумно и я не очень понимаю куда идти. Улица Дружбы, у аптеки. И не говори что я дура, я и так знаю 😅» Сообщение было в три строчки, с опечатками, с этим её фирменным «😅», от которого даже в такой ситуации становилось чуть спокойнее. Я сразу понял: Лисса. И сразу понял: не до шуток, но и не до паники. Просто ей сейчас нужен кто-то, кто скажет: «Я иду». — Иду, — пробормотал я, сам себе, будто это могло ускорить шаги. До аптеки на Дружбе минут пятнадцать быстрым шагом, но я почти бежал, потому что в голове крутилось: «Только не делай глупостей, Лис, просто стой на месте». Когда я её увидел, она стояла у витрины, прислонившись к стеклу, и пыталась что-то объяснить кошке, которая сидела на подоконнике внутри. Кошка смотрела на неё с таким видом, будто слышала это уже тысячу раз. — Ты с ней договариваешься или споришь? — спросил я, подходя ближе. Лисса обернулась, и на секунду её лицо озарилось таким облегчением, что у меня внутри что-то ёкнуло. — А, ты пришёл! Я ей говорю, что мне надо домой, а она не верит. У неё глаза такие… подозрительные. Я хмыкнул, стараясь не улыбаться слишком широко, чтобы не обидеть: — Может, она просто знает, что ты ей всё равно не расскажешь, куда на самом деле идёшь. Лисса фыркнула, и этот звук был таким привычным, таким «её», что напряжение, которое сжимало плечи последние пятнадцать минут, потихоньку начало отпускать. — Ну, я хотя бы попыталась. Пойдём? А то она сейчас вызовет полицию. Мы пошли не спеша, потому что Лисса то и дело останавливалась, чтобы показать мне что-то «очень важное»: то тень от фонаря, которая «похожа на динозавра», то объявление о пропавшей собаке, которое она читала вслух, будто это была поэма. Я не торопил. Пусть выговорится, пусть посмеётся, пусть выдохнет. — Знаешь, что самое обидное? — вдруг сказала она, когда мы свернули на тихую улицу, где фонари горели не все, а через один. — Я хотела быть такой… собранной. Взяла такси, приехала, хотела сказать пару слов, а потом поняла, что не могу. И ушла. А теперь вот… Я кивнул, не перебивая. — Иногда слова просто не влезают. Зато влезаются динозавры из теней. Она хихикнула, потом прикрыла рот ладонью, будто испугалась, что смеётся слишком громко. — Ты всегда знаешь, как сделать, чтобы не было стыдно. — Стыдно не должно быть за то, что тебе тяжело. Стыдно — это когда ты кошку уговариваешь вызвать такси. Лисса закатила глаза, но в них уже не было той растерянности, которая была у аптеки. Пока мы шли, в груди что-то шевельнулось — не боль, а эхо старой боли, будто прошлое тихо постучалось в рёбра. Я вдруг вспомнил тот вечер, когда ушла Мишель. Не просто ушла — растворилась, оставив после себя тишину, которая звенела громче любого крика. Я сидел тогда на полу у двери, смотрел на её ключи, которые она забыла, и не мог понять, как можно забыть такое. А потом в дверь позвонили. Сначала Лисса — она молча принесла контейнер с едой, будто знала, что я не смогу ничего приготовить. Потом Рэйчел — она не стала спрашивать «ты как?», просто включила какой-то дурацкий сериал и села рядом. А Артур притащил три банки моего любимого сидра и сказал: «Сегодня мы пьём за то, чтобы завтра было лучше». Никто не говорил про Мишель. Никто не пытался меня «вылечить» словами. Они просто были там, занимали пространство, не давали тишине стать слишком большой. И в какой-то момент я понял, что дышу. Просто дышу, и этого уже достаточно. Сейчас, слушая, как Лисса бормочет что-то про тень-динозавра, я вдруг почувствовал ту же самую опору. Только теперь я был по другую сторону. Теперь я мог быть тем, кто стоит рядом, пока мир снова становится нормальным. Когда мы подошли к её подъезду, она вдруг замерла у двери, будто вспомнила что-то неприятное. — Слушай, я сейчас зайду, и мне будет… ну, стыдно. Завтра. Когда протрезвею. Буду думать: «Зачем я ему всё это показывала?» Я пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело как можно небрежнее: — Тогда я сделаю вид, что ничего не помню. Ну, кроме динозавра. Его я не забуду. Она улыбнулась, но улыбка была немного кривой, будто ей всё ещё было неловко. — Спасибо, Нико. Правда. Ключи она снова долго искала в сумке, а когда нашла, рука чуть дрогнула. Я не стал брать их, не стал делать за неё. Просто стоял рядом, чтобы она знала: если пальцы совсем перестанут слушаться, я тут. Дверь открылась, в подъезд потянуло тёплым воздухом, запахом старых обоев и чего-то домашнего. Лисса шагнула внутрь, потом обернулась. — Останься? Просто… не хочу быть одна сегодня. Если тебе не сложно. Я хотел сказать «конечно», но вместо этого просто кивнул. Потому что слова сейчас были лишними. В квартире было тихо. Лисса ушла в ванную, а я сел на диван, стянул кроссовки, положил их аккуратно у двери — так, чтобы было видно, что я не собираюсь уходить. Потом нашёл в шкафу плед, накинул на плечи, сел, подогнув ноги. И стал ждать. Через какое-то время Лисса вышла, уже в пижаме, волосы мокрые, лицо спокойное, будто вода смыла с него всю неловкость. Она села на край дивана, не рядом, но и не далеко, и посмотрела на меня. — Прости, что вытащила тебя. Я покачал головой: — Не извиняйся. Иногда человеку просто нужен кто-то, кто не будет смотреть с осуждением. Кто будет сидеть и делать вид, что динозавры из теней — это нормально. Она улыбнулась, на этот раз по-настоящему, без напряжения. — Ты странный, Нико. Но… хороший. Я хмыкнул: — Это потому что я видел того динозавра. Теперь я в теме. Она легла, подтянув колени к груди, и почти сразу закрыла глаза. Я посидел ещё немного, глядя, как свет ночника рисует на стене мягкие тени, потом встал, подоткнул ей плед, чтобы не замёрзла, и сел обратно. Пусть завтра ей будет стыдно. Пусть она будет думать, что показала мне слишком много. Но сегодня она не одна. И этого достаточно. Утро пахло кофе и чем-то простым, почти забытым — как будто дом наконец-то снова стал домом. Я уже успел сварить кофе, поставить на стол две кружки и найти в шкафу печенье, которое, судя по сроку годности, пережило пару эпох. Лисса вышла из комнаты, щурясь от света, и замерла на пороге, будто не была уверена, можно ли ей сюда. — Доброе утро, — сказал я спокойно, будто мы делали это каждое утро, будто вчера ничего особенного не было. — Кофе? Она кивнула, потом вдруг покраснела — явно вспомнила вчерашнее. Щеки стали ярко-розовыми, и она поспешно уткнулась в кружку, будто надеялась спрятаться за ней. — Слушай… насчёт вчерашнего… — Про динозавра? — перебил я, стараясь сделать голос максимально серьёзным. — Он был эпичным. Я бы даже сказал — легендарным. Лисса подняла глаза, сначала хотела, наверное, сказать что-то серьёзное, но не выдержала и фыркнула. — Ты специально? — Абсолютно. Мне кажется, если начать утро с чего-то стыдного, день будет только хуже. А если начать с динозавра — то уже ничего не страшно. Она всё ещё краснела, но уже не так отчаянно. — Я правда… не хотела тебя втягивать. Просто… — Просто тебе было тяжело. И ты попросила о помощи. В этом нет ничего стыдного. Честно. Она помолчала, потом вздохнула, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. — Спасибо. За то, что не стал читать нотации. И за то, что остался. Я пожал плечами: — У меня был план: сварить кофе и рассказать тебе про динозавра. Я его выполнил. Мы пили кофе, и тишина теперь была не тяжёлой, а уютной, как старое одеяло. Лисса рассказывала, как вчера всё пошло не так, как она пыталась быть «взрослой и собранной», а в итоге спорила с кошкой. Я кивал, иногда вставлял что-то смешное, и постепенно стыд, который сжимал её плечи, таял, превращаясь в лёгкую неловкость, а потом и вовсе в улыбку. — Если вдруг снова будет тяжело, — сказал я, когда она уже допивала вторую кружку, — ты можешь просто написать. Даже если там будут опечатки. Даже если ты будешь спорить с голубем. Я приду. Лисса посмотрела на меня, и в её взгляде было столько благодарности, что мне даже стало немного неловко. — Ты знаешь, ты… как те ребята, которые пришли ко мне, когда мне было плохо. Ты не пытаешься всё исправить, ты просто… сидишь рядом. Я улыбнулся: — Наверное, я у них научился. Мы ещё посидели немного, потом Лисса вдруг вскочила: — О, у меня где-то были фотки с того дня, когда мы все вместе ходили в парк. Надо найти. Там Артур уронил мороженое прямо на ботинок, а Рэйчел делала вид, что не заметила. И вот так, за разговорами, за смехом, за старыми историями, день перестал быть тяжёлым. Он стал просто днём. Обычным, хорошим днём, в котором было место и стыду, и поддержке, и динозаврам из теней.