Званный вечер Северины Соды

       Остаток того дня прошёл без сюрпризов — если, конечно, можно назвать сюрпризом лишь то, что тебя не убили до вечера. Я спокойно вынес отходы с кухни и прибрался во дворе, сгребая в кучу прелые листья и какую-то мерзкую слизь, сочащуюся из стен замка по ночам. Однако выполнить просьбу Уси так и не удалось: Убер всё ещё был на процедурах у Госпожи, и меня даже близко не подпускали к темницам.       Шео — второй главарь надзирателей, сменил Максимку на дежурстве. С ним мне всегда общаться легче, чем с остальными. В его глазах читалась та же обречённость, что и в моих, и мы понимали друг друга без лишних слов. Он с радостью согласился помочь «старичку» и передать посылку Уберу, спрятав рёбра где-то в складках своей потрёпанной формы. Кивнув мне на прощание, он растворился в тени коридора, и я остался один.       Всю неделю абсолютно каждый из придворных готовился к самому важному событию. Лично я запыхался так, что даже описать тяжело — разве что с загнанной лошадью, которую потом пустили на мясо для тех же псов. Тот первый день был приятным и лёгким, но всё, что последовало дальше, превратилось в изматывающий, бесконечный бред. Миллион задач, чтобы скрыть всё то, что не должно было показываться достопочтенным гостям. Гниющие углы завешивали свежими гобеленами, прогнившие доски пола застилали коврами, а запах смерти пытались перебить благовониями — впрочем, безуспешно. Смерть здесь въелась в каждый камень. Сложнее всего было с Убером. Бедолага сначала лишился всего, что делало его мужчиной, а потом ему и вовсе сменили пол — Госпоже было угодно поэкспериментировать. Нужно было обрабатывать его гниющую рану и подкармливать тайком от всех, хотя Госпожа запретила ему есть и хотела морить его голодом до самого его конца. Никто, кроме их двоих, не знал, что именно произошло в тех подземельях, или, по крайней мере, все делали вид, что не обладают этой информацией. Слишком хорошо знали цену молчания.       Уже завтра состоится банкет, и каждый из нас понимал: нельзя ошибаться. На кону — всё наше жалкое существование. Что с нами сотворят, если хоть кто-то оплошает? Даже думать страшно после того, что случилось с Убером. Одно дело — получить «награду» от Госпожи, когда Сода наступит на вас своей изящной ножкой или даже стеганёт плетью, приговаривая, какой ты отвратительный и как же недостоен жизни. Это даже почётно, в каком-то смысле. Но то, что сделали с Убером… это было за гранью.       После того как я оттёр стекла в парадном зале от многолетнего слоя грязи и копоти, меня позвали на общий ужин. Это считалось огромной честью — сидеть за одним столом с самой Госпожой. Атмосфера в зале стояла, мягко говоря, мрачная. За длинным дубовым столом, освещённым чадящими факелами, не было Убера. Не было и Максимки. Отсутствие второго вызывало слишком много вопросов, которые никто не решался задать вслух.       Шео сидел таким мрачным, что, казалось, сама тьма сгустилась вокруг него. Он не мог оторвать глаз от столешницы, его кулаки сжимали штанины так плотно, что, будь ткань чуть тоньше, он прорвал бы её насквозь. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Другие ребята — Ракета, Жуй, несколько молчаливых прислужников — сидели озадаченные и тоже не понимали, что сейчас будет. Тишина давила на уши сильнее, чем любой крик.       Я максимально беззвучно уселся за стол на самое дальнее место и стал ожидать. — Итак, — Госпожа Сода прервала уничтожающее изнутри молчание, как только Уся добралась до нас и села рядом с ней, поправив своё длинное, шитое серебром платье. — Завтра важное событие, и вы прекрасно это знаете. Но некоторые из вас оплошали… и уже были наказаны. — она сделала паузу, давая нам осознать весь ужас её слов. В зале стало холоднее. — Шео и Ракета вдвоём встречаете гостей у главных ворот. Жуй будет сопровождать прибывших от входа до самого зала. Это понятно? — Сода обвела нас всех тяжёлым взглядом, и каждый молча кивнул, боясь издать лишний звук. Она слегка усмехнулась, но лишь на мгновение, обнажив свои клыки, а после снова вернулась к своей обычной безразличной мине. Уставшим, потухшим взглядом она посмотрела в мою сторону. — Экстра и Димас помогаете Пиггеру на кухне: выносите блюда и по его указке помогаете с готовкой. После основной подачи Димас возвращается в баню и готовит её для гостей, а Экстра… — она задержала на мне взгляд чуть дольше, отчего у меня волосы на затылке встали дыбом, — ты будешь помогать Обливиону в зале и разносить напитки всем желающим. Мои дорогие Риточка и Уся будут помогать мне уделять внимание самым важным гостям. План предельно прост. Вопросы?       Тишина. Слышно было только, как потрескивает факел на стене да где-то в тёмном углу скребётся крыса. — А что насчёт внешнего вида? — вдруг подала голос Уся, отпив немного вина из своего кубка. — Экстры и остальных ребят? Они весь вечер будут на виду у гостей, а на них — какие-то грязные лохмотья. Да и голову помыть им всем не помешало бы. Особенно Экстре, — она бросила на меня быстрый, многозначительный взгляд. — Неприятный запашок от него идёт. — Ладно, Уся, ты права, — строгим голосом отметила Сода, и в её тоне послышалось раздражение от того, что приходится отвлекаться на такие мелочи. — Риточка, найдёшь в гардеробной им подобающую одежду. А ты, Димас, организуешь банные процедуры с утра пораньше. Всем всё ясно?       Все присутствующие молча кивнули. Сода отпила ещё вина и сделала едва заметный жест рукой — отмашку, разрешающую всем начать приём пищи.       Мы молча встали, поклонились в знак благодарности и опустились обратно на лавки, придвигаясь к еде. Стол сегодня был накрыт шикарнее обычного — если, конечно, можно назвать шикарным прокисший сидр, который не жалко было слить нам, вместо обычной воды. Нарезанные подгнившие фрукты, похлёбка на корках хлеба и луке… и, о чудо, сегодня подали плов с человечиной. Полагаю, из того самого бедолаги, которого мы с Усей притащили несколько дней назад. Мясо было жёстким, с привкусом мучений, но голод — не тётка.       Для Госпожи и её двух приближённых вассалов меню было куда разнообразнее и свежее. У самой Соды на тарелке лежало изысканное блюдо из печени того самого человека, копчёные лёгкие под каким-то необычным соусом и аккуратно нарезанная молодая картошечка, политая маслом. Уся и Риточка ели нечто похожее, но порциями поменьше.       Мы уже заканчивали с едой, когда Сода вдруг подняла взгляд от своей тарелки и обратилась прямо ко мне. У меня внутри всё оборвалось. — Так, и самое важное. Экстра, Пиггер и Обливион, — её голос резанул по тишине, как нож мясника. — План немного изменился. После ужина идёте за мной.       Названные молча кивнули, чувствуя, как ужин встаёт комом в горле. Мы быстро доели остатки — уже не чувствуя вкуса, просто пережёвывая и проглатывая, чтобы занять рот хоть чем-то. Мельком переглянулись и без слов поняли: ничего хорошего не будет. Слишком хорошо мы знали свою Госпожу.       Дождавшись, когда она закончит трапезу, мы поднялись. Сода подозвала жестом и Шео, который сидел мрачнее тучи, и вся наша процессия двинулась за ней в частную комнату — туда, куда нас, чернь, обычно никогда не пускали.       Комната оказалась небольшой, но обставленной с пугающей роскошью. Стены обиты тёмным бархатом, на полу — шкуры каких-то экзотических зверей, в камине уютно потрескивает огонь. Сода, пройдя внутрь, с грацией хищницы плюхнулась на роскошный диван, обитый алым шёлком, и закинула ногу на ногу. Шео закрыл за нами дверь и бесшумно встал за спиной Пиггера, готовый в любой момент исполнить любой приказ. — Изначально я планировала одно, но… — Сода подняла взгляд на Пиггера, и в этом взгляде была такая убийственная озлобленность, что наш повар, казалось, уменьшился в размерах. — Ты умудрился испоганить столь простое блюдо, как печень! Я просто в ярости! — она резко встала с дивана и, словно тень, бесшумно подошла к Пиггеру вплотную. От злости у неё сбилось дыхание, и руки мелко дрожали — но не от страха, а от едва сдерживаемой ярости. Я видел, как на её шее пульсирует жилка. — Ты будешь наказан, — выдохнула она ему прямо в лицо. — На кухню его? — испуганно, но с готовностью спросил Шео, уже заламывая руки Пиггера за спину. Тот даже не сопротивлялся, только смотрел на Госпожу расширенными от ужаса глазами, из которых уже катились слёзы. — Да! — рявкнула Сода, но тут же, словно по щелчку, вернула себе самообладание. Гнев исчез с её лица, сменившись ледяным спокойствием. Она поправила платье и продолжила уже ровным, деловым тоном, — Вы двое, — она указала на меня и Обливиона, — теперь новые повара на завтра. Слушайте внимательно. Максимка сидит в соседнем изоляторе от Убера. Вытаскиваете его… — она сделала паузу, смакуя каждое слово, — и отрезаете ему задние лапы вместе с бёдрами. Жарите на завтра. М-м-м, — она издала тихий, почти чувственный стон, прикрыв глаза в предвкушении главного блюда на завтрашний стол. — Представляю, какое это будет лакомство… нежное, сочное мясо, пропитанное страхом и покорностью.       Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. — А что касается Пиггера, — её губы растянулись в холодной улыбке, — хочу увидеть поросёнка на вертеле. Надеюсь, что вы не облажаетесь, как он. — ГОСПОЖА! — вдруг заорал Пиггер, вырываясь из хватки Шео с неожиданной силой отчаяния. — Госпожа, умоляю! Я испра… — Молчать! — выкрикнула Сода, и в её голосе прозвучала такая мощь, что Пиггер заткнулся на полуслове. Она подошла к нему вплотную и прошипела, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в глотку: — Ты уже показал, как умеешь готовить. Это было просто отвратительно! Уведите его.       Шео без лишних слов дёрнул Пиггера к двери. Мы с Обливионом последовали за ними, чувствуя, как ноги становятся ватными. В коридоре Пиггер снова дёрнулся и попытался закричать, позвать на помощь, но Шео, не церемонясь, со всей силы въехал ему коленом в челюсть. Раздался тошнотворный хруст, и Пиггер обмяк, повиснув мёртвым грузом на руках надзирателя. Из разбитых губ текла кровь, смешанная со слюной. Нести обмякшее тело стало гораздо проще — по крайней мере, оно замолчало.       Весь путь мы прошли в полной тишине. Все участники прошедшего ужина разбежались по своим комнатам, и в замке воцарилась абсолютная, давящая тишина. Лишь наши шаркающие шаги нарушали её, отдаваясь гулким эхом от каменных стен. Где-то далеко капала вода, и каждый удар капли отзывался в висках пульсирующей болью. Настроение не то чтобы отсутствовало — оно ушло в глубокий минус, за грань отчаяния. Совсем недавно мы работали сообща, делили одну похлёбку на всех, а теперь этот хрюкающий, окровавленный мешок с мясом станет для нас ужином. Мысль о том, что завтра мы будем жевать его задницу, вызывала тошноту, но выбора не было.       Зайдя на кухню, мы молча нашли фартуки, перепачканные кровью прежних жертв, и переоделись. Подвесив бессознательного Пиггера на мясной крюк, как обычную тушу, Шео коротко бросил Обливиону, чтобы тот продолжал работу, а мне приказал идти с ним за Максимкой. Без лишних слов мы подчинились и разошлись в разные стороны кухни, чтобы через минуту встретиться у чёрного хода.       Наш путь был неблизким. Мы решили идти тайными ходами — теми самыми узкими туннелями в толще стен, чтобы срезать путь и избежать лишних ушей и глаз. Молчаливая договорённость созрела сама собой внутри наших голов, без слов. Скорбь множилась с каждым шагом. Мы теряли не только повара, а ещё и такого товарища, как Максимка. Про них сложно было сказать что-то плохое — они были, по сути, добряками. Но приказ Госпожи есть приказ, если мы сами не хотим стать мясом для следующего банкета.       В этих тоннелях было не просто темно, а беспросветно. Даже факел Шео выхватывал из тьмы лишь жалкие клочки пространства. Пол был липким от какой-то мерзости, стены покрыты плесенью, которая светилась болезненно-зелёным светом, и от этого казалось, что мы бредём по кишкам какого-то гигантского чудовища. На потолке висела паутина толщиной с мою руку, а в углах копошились тени, которые, возможно, были просто тенями, а возможно — и нет. Запах здесь стоял такой, что глаза слезились: смесь сырости, гнили, немытых тел и чего-то ещё, сладковато-тошнотворного, отчего подкатывал ком к горлу. В голове потихоньку зрел какой-то план, смутный и непонятный, но он зрел.       После долгого, бесконечного пути изолятор с Максимкой наконец оказался перед нами. Дверь открылась с тяжёлым, надрывным скрипом, который пропилил насквозь остатки наших жалких душонок. В нос ударила такая вонь, что меня едва не вывернуло прямо на порог.       Максимка обессиленно поднял на нас глаза и зажмурился от тусклого света факела, ударившего по глазам, привыкшим к кромешной тьме. Он сидел в углу на куче гнилой соломы, и я успел разглядеть его камеру: стены, покрытые чёрной плесенью, лужа мочи в углу, и тёмные пятна на полу — то ли кровь, то ли ещё что похуже. Сам Максимка выглядел ужасно: шерсть свалялась и висела грязными космами, морда опухла от побоев, на боку зияла рваная рана, в которой копошились белые черви. Но глаза — глаза были живыми. Пока ещё живыми. — Вы… за мной? — прохрипел он, и голос его был тихим, надтреснутым, как старая, рассохшаяся доска. — Да… — Шео тяжело сглотнул комок, подступивший к горлу. Он почти плакал — я видел, как блестят его глаза в свете факела. — Друг, ты был отличным товарищем. Жаль, что так вышло. Но приказ есть приказ. — Мои пожитки найдёте в бочке на кухне, там пятак нарисован, под слоем картошки, — Максимка надрывно закашлялся, и на губах выступила кровавая пена. — Надеюсь, что пригодится… — он снова закашлялся, содрогаясь всем телом. — Надеюсь, что вы не закончите как я… — Прости… — выдавил из себя Шео и, не мешкая ни секунды больше, поднёс забойный пистолет ко лбу Максимки. Тот даже не закрыл глаза — просто смотрел на нас с какой-то обречённой, усталой благодарностью. Щёлк.       Звук выстрела в тесной камере показался оглушительным. Обмякшая лапа Максимки безвольно грохнулась на пол, взметнув облачко пыли и соломы. Тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови потекла из аккуратного отверстия во лбу, заливая его окровавленную, изуродованную морду. Тело Максимки завалилось на бок и тяжело рухнуло на землю.       В тусклом свете из приоткрытой двери перед нами открылась жуткая картина. Всё его тело было покрыто ссадинами и рваными ранами, которые, судя по всему, кровоточили очень долго — вокруг него расплылась целая лужа почерневшей крови. Синяки всей палитры фиолетового покрывало тело, а одна задняя нога была вывернута под неестественным углом. Вот какая картина предстала перед нами в этой сырой, мерзкой камере, пропитанной болью и отчаянием. С особой, тяжёлой мрачностью мы приступили к своему жуткому делу. Шео достал из-за пояса длинный, изогнутый нож для свежевания и небольшую пилу. Мы начали отпиливать его ноги. Кровь из тела уже почти не текла — слишком мало её осталось в этом измученном организме. Кость пилилась тяжело, с мерзким скрежетом, который эхом разносился по каменным стенам. В какой-то момент мы переглянулись, глядя на клочки мяса, которые отлетали в стороны и свисали розовыми лохмотьями там, где только что были его ноги. — Надо отдать это Уберу, — тихо сказал я, и Шео молча кивнул, вытирая пот со лба окровавленной рукой.       Открыв соседнюю камеру, где сидел Убер, мы замерли в шоке. Мы уже давно ничему не удивлялись — видеть безногого антропоморфного йоркширского терьера с человеческим лицом, и существ в БДСМ-костюмах было не в новинку. Но тут было нечто иное.       У Убера был неестественно большой, раздутый живот. Если мы правильно поняли — а сомневаться не приходилось, слишком явными были признаки, — то он забеременел. От кого? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и мерзкий, как эта тюремная вонь. Шео стоял в таком шоке, что я сразу понял: он тут ни при чём. Его честное, ошарашенное лицо выражало такое искреннее изумление, что подделать его было невозможно.       Убер очнулся от своего полубессознательного состояния и болезненными, мутными глазами уставился на нас. Он лежал на куче гниющей соломы, грязный, израненный, и его раздутый живот мерно вздымался. — Вы… зачем вы тут… — прохрипел он с бешеным испугом, пытаясь прикрыться окровавленными лохмотьями. — Успокойся, — тихо сказал Шео, голос его дрожал. Он шагнул в камеру и бросил Уберу окровавленные куски мяса, которые мы только что отрезали. — Поешь… — Кто был в той камере? — Убер с ужасом уставился на мясо, не прикасаясь к нему. — Я слышал… я слышал, как там что-то происходило… выстрел… — его голос сорвался на всхлип. — Не важно, — Шео нехотя ответил и уже развернулся, чтобы закрыть дверь. — ОТВЕТЬ МНЕ! — заорал Убер, раздирая связки в кровавом крике. В этом крике было столько боли, отчаяния и безысходности, что у меня сердце сжалось.       Мы понимали, что не сможем его спасти. Не вытащим отсюда. Ничем не поможем. Поэтому молча закрыли тяжёлую дверь, и её лязг прозвучал приговором. Мы ушли, оставив его в темноте с окровавленным мясом бывшего товарища и с чем-то, растущим у него в животе.       Нам надо было закончить дела и хотя бы немного поспать перед завтрашним адом. В абсолютной тишине, нарушаемой только нашими шагами, мы донесли тяжёлые, окровавленные куски мяса обратно на кухню. Там уже царил запах свежей крови — Обливион, бледный как смерть, возился с телом Пиггера, которое всё ещё висело на крюке. Мы принялись мариновать ноги Максимки, натирая их солью, перцем и какими-то травами, механически, словно во сне. Руки делали своё дело, а мысли были далеко.       Закончив с заготовками на завтра, Шео мрачно спросил, даже не поднимая на меня глаз: — У нас всё готово? — Да… — мой голос прозвучал глухо, как из могилы. — Вроде всё.       Мы вышли с кухни и снова нырнули в мрачный туннель, который вёл к жилым помещениям. Ни слова не проронив, Шео свернул в одну из дверей, растворившись в темноте по своим целям. Наверное, пошёл напиться, если у него оставалось хоть какое-то пойло.       Оставшись в полном одиночестве посреди этого каменного безумия, пропитанного страхом и болью, я прислонился к холодной стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял хруст костей Максимки, его предсмертный хрип и этот душераздирающий крик Убера. Перед глазами стоял его раздутый живот.       Завтрашний день. Лишь бы всё случилось так, как надо. Лишь бы мы все пережили это. Лишь бы Госпожа осталась довольна. А там… там будет новый день, и новые приказы, и новые жертвы.       Я открыл глаза и побрёл в свою каморку, к своему вонючему матрасу. В животе урчало от съеденного плова, и от этого становилось ещё тошнотворнее.