Теория привязанности

      

🎶 Для атмосферы:

Splize, Notize — Bring It Back

      Когда Паудер приходит в себя, всё вокруг словно плывёт в тумане. Она не сразу осознаёт, что это из-за слёз, застывших в уголках глаз. Произошло что-то непоправимое. Абсурдное. Она не может вспомнить что.       Тело ощущается абсолютно парализованным. Паудер пытается приподнять руку, чтобы взглянуть на неё, снова обрести связь с реальностью. Но получается только пошевелить пальцем.       Она зажмуривается изо всех сил, выдавливая остатки слёз из глаз. Постепенно зрение фокусируется, и окружающая обстановка приобретает очертания.       Что это за место?       В мыслях отдалённо звучит чей-то низкий голос:       «Отведите её в серую комнату».       Серая комната…       Название оправдывает себя.       Это помещение выглядит как макет, который забыли раскрасить. Стены, пол, даже грубая ткань матраса — всё выдержано в одном тошнотворно-безупречном оттенке. Будто мир разом выцвел, потерял краски. Отчего-то Паудер кажется, что так и должно быть.       Что случилось? Почему она здесь?       «Я заберу твою девочку с собой».       Будто сквозь толщу воды в голове рваными кусками всплывают страшные воспоминания.       Клаггор, навзничь падающий на землю.       Переломанное тело Майло в углу подсобки.       Кровавое пятно позади Вандера, привязанного к креслу.       Равнодушное лицо, левая сторона которого иссечена глубокими шрамами.       И глаза. Один — ледяной, почти прозрачный, другой — тёмный, с багровым отсветом в повреждённой глазнице.       «Вот он мир, который ты подарил своим детям».       — Нет… — шепчет Паудер, мотая головой из стороны в сторону, — Это все неправда… Просто сон.       Плечи каменеют от напряжения. Пальцы до боли сжимают обивку матраса.       — Проснись, — приказывает себе Паудер, смыкая веки. — Проснись, проснись, проснись…       Говорят, мантры помогают воплотить желаемое в реальность.       Какая же чушь.       — Проснись, — повторяет она и снова открывает глаза.       Серая комната никуда не исчезает.       — Нет…       Паудер чувствует, будто в грудной клетке зияет огромная дыра с рваными краями.       Ей хочется заплакать, но внутри — пустота.       Оцепенение опускается тяжёлым покрывалом, накрывая её с головой.

***

      Она не знает, сколько дней проходит, прежде чем спасительная пелена шока начинает спадать. В комнате нет ни окон, ни часов, от чего Паудер стремительно теряет ощущение времени.       К ней никто не заходит.       Еду доставляют через люк в стене, который Паудер прозвала про себя лифтом. Ещё один люк на полу в углу скрывает в себе подобие алюминиевого горшка для справления нужды — в аккурат напротив зеркала, занимающего всю боковую стену. Паудер всё время кажется, что за ней наблюдают. Она не может даже спрятаться в тени — белёсый плафон под потолком заливает всё ярким, безжалостным светом. Светом, который невозможно выключить. Он жжёт глаза даже сквозь сомкнутые веки, когда она пытается заснуть.       Отвратительно.       Периодически Паудер переползает на четвереньках с места на место, но всё больше сидит, свернувшись в углу, и бессмысленно пялится в одну точку.       Она почти ничего не ест — один вид похлёбки в миске вызывает нестерпимую тошноту, а о необходимости пить вспоминает только тогда, когда в горле начинает першить от сухости.       Иногда вместе с едой ей доставляют свежий комплект одежды — нижнее бельё и неприглядное платье прямого покроя из грубой ткани (конечно же, серое). Реже — миску с теплой водой и чистую тряпку, чтобы можно было обтереться.       Паудер механически ухаживает за своим телом, но сама до конца не понимает, зачем это делает. В чём смысл?       Для неё всё уже закончилось. Будущее теперь — безрадостное нечто, сотканное из сожаления и боли.       Паудер мучает себя изнуряющими вопросами: Почему это случилось с ней? В мире столько людей… почему именно её близких лишили жизни с такой беспредельной жесткостью? Почему она, а не кто-то другой, сидит в этой клетке, словно загнанное животное?       Это нечестно! Несправедливо!       — Ты знала, чем это может кончиться, — шепчет навязчивый голос в голове. — И Вандер тоже знал.       — Заткнись! — кричит Паудер, ударяя кулаком в стену. Костяшки пальцев сбиваются в кровь, оставляя на гладкой серой поверхности красноватые кляксы.       Так даже лучше. Этой комнате не хватает цвета.       Паудер рисует окровавленным кулаком на стене улыбающуюся рожицу. А потом тело само складывается пополам, и из груди доносится такой звук, будто внутри все оборвалось.

***

      В какой-то момент Паудер решает, что убить себя — будет логичным выходом из ситуации.       Она измучена, сломана. Что, если просто прекратить всё это? Не бороться, не цепляться за проклятую жизнь, где больше нет ни Вандера, ни Клаггора, ни Майло. Всё, что она любила, обратилось в пепел.       Это было бы так легко — просто исчезнуть, перестать чувствовать эту боль.       Зачем становиться безропотной куклой того, кто отобрал у нее всё?       Ей нужно выйти отсюда. Вернуть себе свободу.       Вот только как это сделать?       У неё нет ничего достаточно острого, чтобы перерезать себе вены. Литая алюминиевая посуда с закругленными краями абсолютно бесполезна. Ей никогда не дают столовых приборов. Одежда и обивка матраса изготовлена из ткани, которую невозможно разорвать голыми руками. Даже если бы ей это удалось, возможностей закрепить где-нибудь петлю попросту нет.       Паудер на секунду представляет, каково это — умереть. Как мышцы становятся тяжёлыми и неподвижными, а сердце постепенно замедляется, прекращая качать кровь…       Ладони сами сжимают ворот серого платья. Ткань кажется тонкой, но в руках ощущается как стальная чешуя — плотное, техническое переплетение нитей. Паудер наматывает край подола на кулак и дергает изо всех сил, надеясь услышать треск, но пальцы только бессильно соскальзывают. ​      Тогда она оборачивает ворот вокруг шеи и тянет до тех пор, пока в глазах не начинают лопаться кровавые искры, а горло не сводит болезненным спазмом. Но стоит сознанию начать меркнуть, как тело предательски берет верх. Инстинкты срабатывают, заставляя руки разжаться. Паудер судорожно ловит ртом воздух, содрогаясь от омерзительного желания лёгких дышать.       Проклятье.       Силко продумал всё. Он не просто запер её: он сконструировал мир, где смерть — это привилегия, которую она не заслуживает. Паудер отбрасывает край платья, глядя на свои покрасневшие ладони. Этот урод не даст ей уйти. Он хочет, чтобы она оставалась живой и целой до его прихода. Чтобы было что ломать.       Паудер прижимает ладони к лицу, пытаясь согреть ледяную кожу, и глубоко вдыхает. В стерильном воздухе комнаты ей на мгновение чудится фантомный запах: смесь разогретой пыли, кожаных бинтов и мятных леденцов, которые Вай везде таскала с собой. Этот запах был символом безопасности, обещанием того, что любую проблему можно решить кулаками. Здесь же кулаки бессильны.       Паудер закрывает глаза, и перед ними внезапно вспыхивает уверенное лицо сестры, освещенное солнцем Ноксуса.       Вай сейчас, наверное, вытирает пот со лба после тренировки. Смеётся, обсуждает новости или пьет холодное пиво в шумном баре. Лёгкая, ядовитая тень обиды шевелится в груди Паудер, смешиваясь с любовью.       — Ты бросила меня, — шепчет она в пустоту.       Она ждёт, что за этими словами последует вспышка вины, но вместо неё приходит глухое, тяжелое раздражение. Вай далеко. Вай не придет завтра. И, возможно, не придет через месяц или год. Паудер осознаёт: пока она здесь гниёт в ожидании спасительницы, Силко уже празднует победу. Он победил её дважды: один раз — там, в кабинете Вандера, и второй раз — сейчас, когда она добровольно опустила руки. ​      Эта мысль обжигает хуже, чем сбитые костяшки на пальцах. Жалкая. Она выглядит жалкой.       ​Вай уцелела — и это должно быть якорем для Паудер, а не поводом для самобичевания. Она заставляет себя дышать глубже. Да, Вай понадобится время. Силко выстроил крепость, которую не взять нахрапом. Значит, время — это единственное, что у Паудер сейчас есть в избытке. Каждая секунда, потраченная на рыдания — это подарок для злобного ублюдка. А она больше не хочет делать ему подарков. ​      Жалость к себе медленно, как остывающий металл, превращается в холодную, твёрдую опору. Пока Паудер не может выйти через дверь, но она может перестать быть жертвой внутри этих стен.       Она окидывает помещение изучающим взглядом. Эта чёртова комната, кажется, создана, чтобы сломать её.       ​Приподнимаясь на дрожащих ногах, Паудер начинает заново осматривать своё узилище, но теперь она смотрит не глазами испуганного ребенка, а глазами мастера, ищущего изъян в чужом механизме.       Потолки высокие, гладкие, без единого выступа, за который можно зацепиться. Стены — такие же, словно отполированные до стерильности. Паудер проводит пальцами по их поверхности, но не находит ни трещин, ни швов.       Развернувшись, она подходит к зеркалу и с размаху бьёт по гладкой поверхности кулаком. Зеркало глухо гудит. Ни единого шанса разбить и использовать осколки. Тогда она впервые за всё это время смотрит на своё отражение — тёмные круги под глазами, спутанные волосы — и вдруг чувствует, как по спине пробегает холодок. По ту сторону вспыхивает едва заметный проблеск света. Она отворачивается, подавляя дрожь.       Пора двигаться дальше.       Лифт для еды — маленький, как обувная коробка, управляется снаружи. Заблокировать наверняка можно, но смысла нет, ведь это — единственный источник доступных ей удобств.       Вентиляционная решетка намертво вмонтирована.       Плафон из сверхпрочного материала.       Под потолком мигают датчики пожарной безопасности, но нет ни разбрызгивателей, ни систем подачи огнетушащего газа. При возгорании комната просто герметизируется, и Паудер задохнётся. Ловушка.       Дверь — самый очевидный выход — оказывается ещё более безнадёжной. Ни ручки, ни зазоров — сплошной металл. Паудер прижимает ухо к холодной поверхности, тихонько стучит — глухой, плотный звук. Механизм с той стороны, скорее всего, электромагнитный или реечный, но не суть. Вскрыть изнутри нельзя. Паудер пытается поддеть края. Ногти срываются, оставляя кровавые следы.       Она опускается на пол, тяжело дыша. Отсюда не сбежать. Силко создал эту клетку с дьявольской тщательностью — знал, что Паудер будет искать выход. Каждая деталь здесь — насмешка над её надеждами. Она сжимает кулаки, чувствуя, как ненависть к этому монстру разгорается ещё сильнее.       Чёрт побери…       Нельзя впадать в отчаяние.       Она возвращается на матрас. Мечта о побеге всё ещё бьётся в голове, но тело уже не слушается — Паудер валится на бок, поджимая колени к груди. Единственное, что ей остаётся — ждать. Силко придёт. Он обещал сломать её, переплавить под себя, как кусок дешевого лома. Эта мысль вызывает тошноту, но Паудер проглатывает её, будто горькую пилюлю.       Когда он явится, она должна быть готова. Глубоко внутри неё уже разгорается что-то едкое, жгучее. Она спрячет это поглубже. Будет терпеть. А когда придёт время — найдёт способ выбраться отсюда.