Теория привязанности

      

🎶 Для атмосферы:

Koda — White Dove

Placebo — Fuck you

      Дверь открывается практически беззвучно.       Уткнувшись в колени, Паудер даже не сразу обращает внимание, скорее чувствует движение воздуха и едва уловимое изменение давления в комнате.       Она вскидывает голову, и первое, что видит, — высокий силуэт на пороге.       Это он. Он все-таки пришёл.       Свет плафона бьет Силко прямо в лицо, и Паудер замечает, как его веки на мгновение сжимаются. Бесполезный, жалкий жест — щурится, как обычный человек. Почему-то эта крошечная слабость поражает ее сильнее всего.       Он делает шаг внутрь. Щелчок замка негромкий, но в тишине комнаты звучит оглушительно.       Паудер ждала этого визита каждую секунду своего заточения. Вглядывалась в темноту за зеркалом, прислушивалась к шагам в коридоре, изводя себя образами того, как Силко переступит этот порог. Паудер представляла его монстром, врывающимся с криком, или палачом, идущим за её головой. Спокойствие, с которым он появился, становится для нее неожиданностью.       Силко проходит вперед и останавливается в паре метров от Паудер, держа руки за спиной. Он не спешит. Его чёрный костюм выглядит здесь чужеродно, словно кусок ночи, случайно занесенный в этот бесцветный мир. Паудер отползает назад, вжимаясь спиной в стену, хотя, кажется, дальше уже некуда.       Силко смотрит на нее. Долго. Изучающе.       — Ты выглядишь лучше, чем я ожидал. Чистая. Это хорошо.       Паудер молчит, впиваясь ногтями в ладони. Опять этот его тон, будто ее состояние — показатель качества хранения товара на складе. Злость сдавливает легкие, как тиски.       Силко скользит взглядом по стенам, по зеркалу, по едва заметным кровавым следам на гладкой поверхности.       — Я знаю, ты пыталась найти слабое место, — продолжает он. — Напрасно. Его нет.       Она действительно пыталась. Обследовала каждый сантиметр, ободрала пальцы в кровь.       Он знает.       Паудер стискивает зубы. Зеркало. Значит, за ней действительно наблюдали. Каждый её шаг был чьей-то забавой.       Секунду Силко смотрит на её отражение и едва заметно кивает.       — Всё здесь продумано до мелочей. Не трать силы на борьбу со стенами. Единственный твой враг сейчас — это собственное неприятие реальности.       Он делает шаг в сторону, медленно проходит вдоль периметра. Паудер следит за его движениями, не отводя взгляда. Она не может позволить себе упустить его из виду ни на секунду.       — Твое положение изменилось, Паудер. Окончательно и бесповоротно. Вандер мертв. Твои братья мертвы. Жизни, которой ты знала, больше не существует.       Каждое слово, как пощечина. Паудер думала об этом все время, но слышать такое от него невыносимо.       — Ты принадлежишь мне. Это не угроза. Это данность.       Силко останавливается напротив. Дистанция метра полтора. Достаточно, чтобы Паудер чувствовала себя в безопасности, но недостаточно, чтобы забыть, что он здесь.       — Смирись с этим. Чем быстрее ты это примешь, тем менее болезненным будет твое существование.       Паудер молчит. Во рту пересохло так, что язык прилипает к небу.       — Я не получаю удовольствия от бессмысленных страданий. Ты можешь стать ценным активом. Но только если будешь управляема.       Он делает паузу. Снова смотрит на нее. Паудер кажется, что он видит ее насквозь.       — Если же решишь бунтовать… Ты видела, чем заканчивается сопротивление. Вандер выбрал этот путь. Ты можешь выбрать свой.       Вандер.       Он опять сказал это. Спокойно. Будто имеет право.       Она чувствует, как внутри поднимается волна ярости: заполняет грудь, подступает к горлу, сжимает челюсти. Паудер знает: надо молчать. Она пыталась не сорваться с той самой секунды, как он вошел. И, возможно, у нее получилось бы и сейчас, если бы Силко говорил только о ней.       Но он упоминает Вандера. Словно наяву, она снова видит пистолет во рту отца.       — Не смей произносить его имя, — шипит Паудер, подскакивая на ноги.       Горло саднит — она не говорила вслух уже несколько дней. Но в голосе столько ненависти, что, кажется, можно порезаться.       Его лицо не меняется. Силко не двигается, не отрывая от неё взгляда, и от этого ей хочется провалиться сквозь землю.       — Я буду произносить любое имя, которое сочту нужным.       Он говорит тихо и сдержанно, но в каждом звуке ощущается стальная твердость, от которой сердце ухает в желудок.       — Ты позволяешь себе слишком много, девочка.       Силко делает шаг вперед. Теперь между ними меньше метра. Паудер чувствует его запах: дорогой одеколон, дым сигарет. Он слишком близко.       — Видимо, шок еще не прошел, и ты не до конца осознаешь свое новое положение.       Он слегка склоняет голову, и изуродованная сторона лица оказывается прямо перед ней. Шрамы выглядят почти черными на бледной коже.       — Ты больше не свободная гражданка Зауна. Ты — моя собственность.       Каждое слово он произносит отдельно, вбивая их ей в грудь, будто гвозди.       — Единственная причина, по которой ты дышишь, — это моя воля. И ты будешь говорить со мной соответственно. Это не обсуждается.       Повисает тягучая, как смола, пауза.       Паудер смотрит на него. Внутри все кипит, бурлит, рвется наружу. Где-то глубоко, на самом дне сознания, тоненький голосок кричит: «Замолчи! Замолчи, дура, он убьет тебя!» Однако другой голос — тот, что сейчас заполнил все существо, — не слышит его.       Паудер знает, что должна взять себя в руки. Но не может. Лавина уже сошла.       — Такие, как ты, недостойны того, чтобы ходить по земле. — Слова вырываются с хрипом, но она не останавливается. — Ни хрена ты от меня не добьешься, мудила.       Она плюет.       Слюна падает на полированный носок ботинка.       В комнате наступает тишина. Паудер слышит только свое рваное дыхание и пульсирующий шум крови в ушах.       Силко медленно опускает взгляд. Смотрит на ботинок. На пятно. Потом снова поднимает глаза на нее.       Лицо совершенно спокойно. Ни гнева, ни раздражения — только пустота. И от этой пустоты по телу бегут мурашки.       Удар приходит без предупреждения.       Тыльная сторона ладони хлёстко встречается с кожей. Не чтобы покалечить. Чтобы унизить, поставить на место. Чтобы Паудер запомнила: это может произойти в любую секунду.       Её голова дёргается в сторону, глаза слезятся. Во рту появляется металлический привкус — она прикусила язык.       — Неправильный ответ, — говорит Силко тихо. — Каждое действие имеет последствия. Думаешь, твоя гордость чего-то стоит? В этой комнате?       Он нависает над ней. Его тень полностью накрывает Паудер, и она чувствует себя муравьем под стеклянным колпаком.       — Ты — просто ресурс.       Слова тяжелыми каплями оседают в сознании.       — Ты будешь учиться уважению. Добровольно или через боль. Выбор за тобой.       Силко наклоняется чуть ближе. Паудер чувствует его дыхание на своей щеке.       — Но следующий плевок, следующее оскорбление… обойдутся тебе значительно дороже. Поняла?       Щека горит. Но унижение жжет сильнее пощечины. Паудер медленно поворачивает голову обратно. В глазах — сплошная чёрная стена ненависти.       — Да пошел ты, — выплевывает она свою злость с полным осознанием, что делает все неправильно.       Взгляд Силко становится непроницаемым. Вся та человеческая сложность, что позволяла вести диалог, исчезает, оставляя лишь глухую, монолитную преграду. Такое чувство, будто Паудер только что с разбегу врезалась в бетон, и этот холод теперь просачивается прямо ей под кожу.       — Очередная ошибка, — говорит он.       И поворачивается.       Три шага к выходу. Спина прямая, костюм ни единой складкой не выдает напряжения.       Дверь перед ним открывается.       — Двое суток, — бросает Силко, не оборачиваясь. — Ни еды. Ни воды. Свет будет выключен. Используй это время, чтобы подумать. О том, кто я. О том, кто ты. И о цене, которую ты платишь за каждое лишнее слово.       Он на мгновение замирает на пороге.       — Гордость — роскошь для свободных. Ты больше не можешь себе ее позволить.       Щелчок замка.       Свет гаснет.       Тьма наваливается мгновенно. Паудер зажмуривается и открывает глаза. Разницы нет. Чёрнота в миллиметре от зрачков. Ни ориентиров, ни границ. Комната исчезла. Мир исчез.       Громкий выдох. Стук сердца заполняет все пространство, отдается в висках, в горле, в кончиках пальцев.       Она медленно сползает по стене. Обхватывает колени руками. Прижимается подбородком к холодной ткани платья.       Глаза все еще открыты. Паудер смотрит в никуда, туда, где секунду назад был свет.       Внутри неё — ледяное отчаяние. И ненависть, которую больше не нужно прятать. В темноте её всё равно не видно.