Теория привязанности

Внимание! При прочтении главы может возникнуть физический дискомфорт. Не забывайте ознакомиться с метками в шапке и читайте с осторожностью! Буду рада вашим отзывам ❤️

🎶 Для атмосферы:

Echos — Cross

      Тьма здесь — не просто отсутствие света. Она живая. Дышит в такт её сердцу, вползает в уши, в ноздри, под веки. Паудер давно потеряла счёт времени. Минуты, часы, сутки... Всё смешалось в вязкую, тягучую массу, из которой невозможно выбраться.       Нарастающая сухость в горле превратилась из дискомфорта в пытку, а из пытки в нечто большее. В состояние, когда тело перестает принадлежать тебе и становится просто сосудом.       Паудер лежит на матрасе, скорчившись. Глаза открыты, чёрный бархат прилип к зрачкам. Ей кажется, будто она ослепла.       Галлюцинации приходят не сразу.       Сначала просто тени. Движение на периферии зрения, которое невозможно поймать. Шепот. А потом голоса.       — Паудер…       Она вздрагивает. Зажимает уши ладонями.       — Паудер, посмотри на нас.       Она знает эти голоса. Каждый из них она носила в груди все эти дни, но сейчас они звучат снаружи. Из темноты. Из ниоткуда.       — Уйдите, — хрипит она, и горло саднит так, будто по нему прошлись наждаком. — Вас нет. Вас нет.       — Мы здесь, — говорит Клаггор. Она не видит его, но знает — он улыбается. Своей обычной, чуть смущенной улыбкой. — Мы всегда здесь.       Паудер отползает к стене, вжимаясь спиной в холодную поверхность. Руки дрожат. Грудь ходит ходуном.       — Не трогайте меня… Уйдите… Оставьте меня в покое!       Она не знает, кого умоляет — призраков или собственный разум, который решил устроить ей эту пытку.       Майло смеется. Недолго, обрывисто. И смолкает.       Паудер зажмуривается, но в темноте это ничего не меняет. Тогда она начинает шептать. Всё, что приходит в голову, лишь бы заглушить голоса. Названия улиц. Формулы. Детали механизмов. Она перебирает их в памяти, как чётки, пытаясь удержаться за реальность.       Жажда усиливается.       Въедается в горло, в нёбо. Паудер облизывает губы. Они шершавые, потрескавшиеся, с привкусом соли и крови. Слюны почти нет. Только вязкая, липкая субстанция, которая не помогает.       Голод — это просто пустота в желудке. С ней можно жить. Но жажда — это медленное высыхание изнутри. Это когда каждая клетка кричит.       Силко знал, что делал.       Она ненавидит его за это. За то, что он просчитал всё до мельчайших деталей. За то, что выбрал самое действенное оружие. Базовую, животную потребность, перед которой меркнет любая гордость.       Что стоит толика унижения против глотка воды? Ничтожная цена за прекращение агонии.       Время течет, как смола. Паудер проваливается в забытье, выныривает, снова проваливается. Голоса то стихают, то возвращаются. В какой-то момент ей кажется, что Вандер сидит в углу напротив. Смотрит на неё с мягкой участливой улыбкой.       — Держись, Пау-Пау, я рядом, — говорит он.       — Мне страшно, пап, — шепчет Паудер. И уже не знает, взаправду ли это.

***

      Сознание возвращается рывком.       Что-то прохладное касается лба. Паудер не сразу понимает, что это рука. Пальцы скользят по разгорячённой коже, затем легонько похлопывают по щеке.       — Паудер.       Голос идёт откуда-то издалека, пробиваясь сквозь ватную толщу беспамятства.       — Открой глаза.       Веки не слушаются. Они тяжёлые, будто налитые свинцом. Но голос настаивает, и Паудер подчиняется, просто потому, что сил сопротивляться нет.       Свет из открытой двери бьёт по глазам, и она щурится, моргает, прежде чем видит хоть что-то сквозь мутную пелену. Силко здесь. Стоит на колене рядом с матрасом, и в руке у него кружка.       Кружка с водой.       Запах доходит до сознания позже, но когда доходит — Паудер готова зарыдать. Чистая, свежая, прохладная вода. В нескольких сантиметрах от её губ. Так близко, что влага оседает на потрескавшейся коже.       Она делает судорожное движение, пытаясь приподняться, дотянуться, схватить, но сил хватает только на то, чтобы жалко дернуться. Руки подводят, пальцы беспомощно скользят по матрасу.       Силко не даёт ей кружку. Он просто держит её, позволяя смотреть, нюхать, сходить с ума от желания.       — Вода — это жизнь, — говорит он тихо, будто размышляет вслух. — Я даю тебе жизнь. Я могу её забрать. Это основной принцип. Ты его усвоила?       Паудер смотрит на кружку. Только на кружку. Кивает, кажется. Или просто голова падает вперёд от слабости.       Он слегка наклоняет кружку. Несколько капель воды попадают ей на губы.       Паудер чувствует их всем телом. Язык сам тянется облизать, вобрать эту влагу. Она подаётся вперед, пытаясь дотянуться ртом до алюминиевого края. Силко плавно отводит кружку чуть дальше.       — Если хочешь пить, — говорит он, — попроси.       Паудер молчит. Секунду. Две. Три.       Силко ждет. Не двигается, не давит.       Просто держит кружку в сантиметре от ее лица.       Капля. Еще одна. Они медленно стекают по подбородку.       Паудер снова облизывает губы, сухой язык скользит по коже.       Что-то, что ещё недавно было гордостью, пытается напомнить о себе, пытается крикнуть: «Не смей! Не унижайся перед ним!». Но голос этот слишком тихий, далёкий.       Жажда кричит громче.       Где-то внутри, под слоем презрения и ненависти, что-то ломается с тихим, жалким хрустом.       Губы шевелятся сами. Звук выходит сиплый, больше похожий на выдох, чем на слово:       — Пожалуйста…       Силко не двигается несколько секунд. Просто смотрит на неё, оценивает, взвешивает. Паудер не знает, что он видит. Искренность? Отчаяние? Сломленность? Ей всё равно. Лишь бы дал воду.       Наконец он медленно, очень медленно подносит край кружки к её губам. Жидкость касается рта, обжигая пересохшее горло. Это больно. Это сладко. Это невозможно описать. Паудер чуть не захлёбывается судорожным желанием глотнуть сразу всё, утолить эту адскую жажду одним махом. Она хватает воду ртом, давится, кашляет.       Ладонь Силко ложится ей на затылок, придерживая. Жест заботы, от которого пробирает дрожь.       — Не торопись. Иначе вырвет.       Он контролирует каждый глоток. Дозирует воду, как лекарство. Паудер пьет, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, возвращая мышцам силу, а мыслям ясность.       — «Пожалуйста» — хорошее начало, — говорит Силко, когда острая жажда чуть притупляется. — Но этого недостаточно.       Он забирает кружку. Слишком рано. Паудер смотрит, как он ставит её на пол в метре от матраса. Близко. Недосягаемо.       — Тебе предстоит выучить новые слова. Слова уважения. Твоё горло скоро привыкнет к ним.       Наклонившись, Силко отводит со лба Паудер спутанные пряди волос. Она вздрагивает, замечая, как в его взгляде отражается что-то, похожее на удовлетворение.       — Отдыхай. Скоро включат свет и принесут еду. Ты заработала себе небольшую передышку.       Силко поднимается. Машинально одёргивает брюки, будто стряхивает пыль.       — Запомни этот момент, Паудер. Момент, когда ты попросила. Жизнь начинается с просьбы. А заканчивается отказом. Пока я даю — ты живёшь.       Взглянув на нее напоследок, он поворачивается и уходит. Спина прямая, шаг твёрдый.       Дверь закрывается, и комната снова погружается в темноту.       Свет включается не сразу. Проходит секунд десять, после чего плафон с противным потрескиванием разгорается, заливая комнату ровным белым сиянием. Паудер жмурится, привыкая, и вдруг замирает.       Силко оставил ей кружку.       Не веря своим глазам, Паудер прислушивается, убеждаясь, что шаги стихли. И только потом ползет.       По-пластунски, на локтях, волоча ноги. Пять ударов сердца, которые длятся вечность.       Пальцы смыкаются на алюминии. Вода внутри плещется, и этот звук — лучшая музыка в мире.       Паудер припадает к кружке, но заставляет себя не пить залпом. Помнит: медленнее. А то стошнит. Нельзя позволить себе потерять ни капли.       Маленький глоток. Пауза. Ещё один.       Вода течёт по горлу, смывая звенящую боль изнутри. Паудер закрывает глаза, прижимаясь лбом к прохладному алюминию, и просто дышит.       И в этой тишине, в этом мгновении облегчения, приходит оно.       Чувство, от которого хочется выть.       Липкое, отвратительное и при этом совершенно реальное. Оно зарождается где-то под рёбрами, рядом с потребностью выжить, которая возвращается в иссохшее тело.       Паудер зажмуривается так сильно, что в глазах вспыхивают искры. Она пытается задавить это чувство, растоптать, но оно упрямо лезет наружу, пускает корни, прорастая сквозь ненависть.       Благодарность.       Тому, кто убил её семью, запер её здесь. Кто держит кружку с водой как рычаг или удавку.       Паудер закрывает глаза и прижимает ладони к лицу.       — Нет, — скулит она в пустоту. — Нет, ни за что.       Но чувство не проходит.       Она благодарна Силко. За воду. За то, что не дал умереть, вернул с того края.       Это чудовищно. Но это правда.       Паудер сжимает металл дрожащими пальцами и плачет. Беззвучно, без слёз. Просто сотрясается в судорогах, а внутри нее воет чёрная буря, в которой перемешались презрение к себе и стыд.       Кружка с водой в руках внезапно кажется тяжелее камня.