Теория привязанности

Внимание! В данной главе присутствуют сцены сексуального характера без согласия одного из участников. Прошу тщательно ознакомиться с метками в шапке и читать с осторожностью! Буду рада вашим отзывам! ❤️ Иллюстрация к главе: https://ibb.co/xKyqCSdr

      🎶 Для атмосферы:

IVOXYGEN — WORLD IN MY CHEST

Alexandra Denton, Hiatus — Lionesque

      Дверь в серую комнату отъезжает в сторону с глухим стуком. Паудер даже не знала, что та способна издавать такие звуки.       Она влетает внутрь первой, спотыкается, едва не падает. Силко заходит следом. Лязг замка звучит как захлопнувшаяся крышка гроба.       Паудер стоит спиной к выходу, вцепившись в пиджак, всё ещё накинутый на плечи. Пальцы сводит судорогой — так сильно она сжимает ткань.       Унижение разъедает внутренности, как кислота. Он поставил ее на колени. Раздел перед всеми. Позволил десяткам чужих глаз смотреть на то, что никто не имел права видеть.       — Зачем… — голос ломается. — Зачем вы это сделали? Вы могли просто ударить меня. Или утащить оттуда за волосы. Этого было бы достаточно.       Она не оборачивается. Не может. Если она увидит его лицо сейчас, что-то внутри окончательно расколется.       — Ударить? За волосы? — короткий звук, отдаленно похожий на смех, разлетается по комнате. — Это сгодилось бы для непослушного щенка. Но не для тебя.       Он медленно подходит сзади. Паудер чувствует его приближение: тихий шорох одежды, тепло, исходящее от тела.       — Удар забывается. Унижение… впитывается. Ты будешь вспоминать этот вечер каждый раз, когда решишь бросить мне вызов.       Его рука ложится на пиджак там, где ткань прикрывает плечо. Пальцы смыкаются, и Паудер понимает, что Силко собирается сделать, за секунду до того, как он тянет.       Пиджак сползает по спине, обнажая кожу, покрытую мурашками. Падает на пол.       — Теперь ты знаешь правила игры.       Паудер стоит неподвижно. Руки безвольно висят вдоль тела. Она не пытается прикрыться. Какой смысл? Он уже видел всё. Все видели.       — Я обязательно вспомню этот вечер, — шепотом произносит она, глядя в расплывающуюся серую стену. — В следующий раз, когда буду держать у твоего горла нож.       Слова повисают в воздухе — отчаянные, смешные в своей безнадежности.       Силко неторопливо обходит её. Останавливается лицом к лицу. Его взгляд скользит по мокрым дорожкам на её щеках, по обнаженным плечам, по тому, как вздымается грудь от прерывистого дыхания.       — Вот и хорошо, — говорит он почти ласково. — Держи это чувство. Лелей его. Пусть оно греет тебя по ночам. Потому что это — всё, что у тебя есть.       «Всё, что у тебя есть».       Будто не он отобрал у неё все остальное.       Внутри закипает такая лютая, бешеная ненависть, что перед глазами плывёт. Силко стоит перед ней с этой своей ледяной усмешкой. Уверенный. Непобедимый.       Что-то острое колет затылок. Шпилька. Та самая, которой служанка украсила причёску. Она торчит в пучке, почти невесомая, но сейчас Паудер чувствует каждый миллиметр металла, спрятанного в волосах.       Она смотрит Силко в лицо. Цепляется взглядом за искалеченную глазницу. Его слабое место. То, что он сам показал ей, когда позволял разглядывать шрамы.       Рука дёргается быстрее мысли. Пальцы выхватывают шпильку из пучка, зажимая как стилет, и наносят удар, целясь прямо в поврежденный глаз.       Силко даже не уклоняется, перехватывая её запястье. Ладонь смыкается, как стальной капкан, выкручивая руку так резко, что шпилька со звоном падает на пол. Паудер вскрикивает, скорее от неожиданности, чем от боли.       — Глупо, — говорит Силко скучающим тоном. — Атака вслепую, без плана, без учета последствий — это не стратегия. Это истерика.       Его ладони обхватывают её талию. В следующую секунду Паудер чувствует, как её приподнимают над полом и швыряют на матрас.       Она летит спиной вниз. Удар. Воздух вышибает из лёгких глухим, болезненным толчком. Из груди вырывается сиплый выдох, больше похожий на всхлип.       А потом Силко начинает опускаться.       Сначала колено. Оно врезается в матрас рядом с её бедром, проминает поверхность, лишая пространства для манёвра. Потом второе — с другой стороны. Её ноги оказываются зажаты тяжестью его тела.       Он не спешит. Смотрит на неё сверху вниз, и в этом взгляде нет вожделения — только холодное, расчётливое наблюдение за тем, как страх разливается по её лицу.       Его корпус нависает над ней, и теперь Паудер чувствует вес. Пространство между ними стягивается в упругую, вибрирующую нить. Свет плафона исчезает за его плечами.       Паудер перестает дышать. Она видит каждую пору на его коже, каждый микроскопический шрам. Видит своё отражение в его зрачках — крошечную, испуганную фигурку, распятую на матрасе.       Он останавливается, когда между их губами остаётся не больше ладони.       — Запомни: чтобы добраться до моего горла, тебе сначала нужно стать той, кого я не смогу остановить. А для этого придётся многому у меня научиться.       Голос Силко отдаётся в костях. Она фиксирует его слова как задачу. Если он говорит про условия, значит, их можно найти. Но сейчас, под ним, с мокрыми от слёз висками, она не находит ничего, кроме запаха его одеколона.       Силко рассматривает её с пристальным любопытством учёного, изучающего подопытный образец.       — Этот момент, когда ты устанешь достаточно, чтобы подчиниться…       Палец, едва касаясь, проводит от плеча до ключицы. Паудер вздрагивает, как от удара током.       –… он неизбежен.       Его ладонь скользит вдоль тела, отодвигает подол платья и сжимается на бедре.       — Ч-что ты делаешь? — хрипит Паудер, отворачивая голову к стене. Щеки пылают, руки упираются Силко в грудь — бесполезно, как пытаться сдвинуть станок, закреплённый на фундаменте.       Длинные пальцы мягко смыкаются на её запястье, отводят его в сторону и придавливают к матрасу.       — Ставлю тебя на место. Тот урок в зале был для зрителей. Этот — только для тебя. — Он наклоняется к ее уху. — Ты можешь сколько угодно отворачиваться или пытаться оттолкнуть меня. Но это не поможет тебе игнорировать то, что происходит.       Она снова задерживает дыхание, не желая втягивать в себя воздух, срывающийся с его губ. Свободная рука сильнее давит Силко в грудь, не давая прижаться вплотную. Паудер считает его кости под пальцами, вспоминая анатомию: сердце, лёгкие, диафрагма. Жаль, она упустила шанс вонзить шпильку ему между рёбер.       — Ты вся дрожишь.       Его ладонь на внутренней стороне бедра ползет выше, и Паудер охватывает липкий, горячечный ужас. Там, где он проводит, остаётся не след, а открытая рана, сочащаяся жаром и стыдом. Низ живота сводит судорогой. Паудер тошнит от себя. От того, как она реагирует на то, что должно вызывать только омерзение. Ей хочется провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь землю, лишь бы не чувствовать, как этот бездушный сукин сын выбивает из её тела ответ, которого она не давала.       — Черт возьми, нет! — голос срывается на шипение, однако в нём проскальзывают панические, надломленные нотки, которых она сама от себя не ожидала. Паудер изворачивается, пытается ударить Силко кулаком в грудь, но движения скованы. — Убери свои гребаные лапы! Не смей трогать меня, слышишь?       Не останавливаясь, его рука плавно скользит вверх. Он не применяет силу, просто продолжает, будто её крики — лишь надоедливый фоновый шум.       — Следовало подумать о последствиях, прежде чем пытаться выколоть мне глаз.       Губы Силко почти касаются ее уха. Ткань рубашки цепляется за соски, вынуждая спину непроизвольно выгнуться навстречу.       — Я позволю тебе немного поиграть в сопротивление, Паудер. Но в конце концов… ты сама попросишься в мою постель. Это лишь вопрос времени.       От его слов и собственного бессилия внутри закипает глухая ярость, не находящая выхода.       — Тебе придется потратить на это всю жизнь, урод, — рычит Паудер сквозь зубы, дёргаясь в его хватке. — Я лучше отрежу себе язык, чем попрошу тебя лечь со мной.       Силко наваливается на нее всем весом, окончательно лишая возможности двигаться. Теперь она даже вздохнуть может лишь в такт его дыханию.       — Снова огрызаешься? — спрашивает он тихо. — Я предупреждал тебя об альтернативах. Мы всегда можем пойти более быстрым путём.       Ухватившись за подол, он резко стягивает с нее остатки платья. Ткань трещит, сползая к щиколоткам.       — Я волен делать с тобой что пожелаю. — Его губы впиваются в плечо в жёстком почти-укусе. — Видимо, я был слишком снисходителен, раз ты забыла о вежливости. Но что гораздо хуже… Ты забыла о том, что мне не требуется твое согласие.       Колено раздвигает её ноги, фиксируя в полной беспомощности. Впервые за вечер в его действиях только голая, ничем не прикрытая сила.       «Срань», – мысль бьется в черепе, как птица в клетке. Только сейчас Паудер наконец пугается по-настоящему.       Нужно было заткнуться! Затолкать чертову гордость подальше, дать ему остаться тем отстраненным ублюдком, который приберегает жесткие методы напоследок.       Она чувствует, как его рука оглаживает обнажённую грудь. Пальцы мимолётом касаются соска.       С губ срывается резкий вздох.       Думай, Паудер! Думай!       Раз двигаться нельзя, остаются только слова. Умолять бесполезно. Нужно сказать нечто такое, что заставит его остановиться. Пусть даже он поймёт, что это манипуляция. Любая пауза — уже спасение.       Паудер поворачивается к нему. Ловит его взгляд.       — Что, привык брать женщин против их воли? Сколько из твоих любовниц тебе пришлось принудить? — голос срывается, но она продолжает. — Мне тебя жаль.       Его рука замирает.       Лицо непроницаемо, однако в глазах на секунду вспыхивает что-то и тут же пропадает, спрятанное за привычным равнодушием.       Он отодвигается, освобождая ее.       — Жалость? — тихий смех давит на уши. — Тебе стоит жалеть себя, Паудер. Ты не способна контролировать даже собственные эмоции, а значит, совершенно не готова к послаблениям.       Он встает с матраса, поправляя смятый костюм. Взгляд скользит по ее телу без тени желания, лишь с холодной оценкой неудавшегося эксперимента.       — Ты права в одном: мне не доставит удовольствия взять тебя силой. Я дождусь, когда ты придешь ко мне сама. А пока…       Он подбирает с пола шпильку и подходит к выходу.       — Возвращайся к своему одиночеству. Вспоминай мои прикосновения. И думай о том, сколько времени пройдет, прежде чем ты захочешь, чтобы я вернулся.       Дверь открывается.       — Приятных снов, Паудер.

***

      Тишина обрушивается на неё, как лавина.       Обессиленная, Паудер лежит на матрасе, глядя в потолок. Свет плафона безжалостно бьет в глаза — не спрятаться. Платье валяется на полу бесформенной тряпкой. Пиджак — там же, тёмным пятном на сером.       Тело трясет. Не от холода.       Это страх. Это ярость. Это то, чему она не хочет подбирать названия.       Пальцы сжимают край матраса, пока суставы не начинают ныть.       Силко ушел. Но напоминание о нем всё еще здесь.       Оно висит в воздухе, тяжёлое, как смог над Зауном. Пропитывает стены, кожу, мысли. Паудер чувствует жгучие следы пальцев на бедре, и от этого её передергивает.       Силко не просто унизил её. Он хотел, чтобы она запомнила. Чтобы каждый раз, закрывая глаза, видела его лицо. Слышала его голос. Чувствовала его дыхание.       У него получилось.       Она с трудом садится, сглатывая слюну, но ком в горле не проходит. Взгляд снова падает на пиджак, темнеющий на полу.       Паудер смотрит на него целую вечность, а затем медленно сползает с матраса и подбирает ткань. Подносит к лицу. На мгновение замирает, вдыхая запах.       Она не знает, зачем это делает. Ей просто нужно прикрыться, верно?       Паудер заворачивается в пиджак, как в одеяло. Он болтается на плечах, скрывая тело почти до середины бедер. Она садится в угол, прижимаясь спиной к стене, и кутается в этот кусок ткани, насквозь пропитанный чужим присутствием.       Ей стоило бы порвать его в клочья. Но это единственное, что у нее осталось.       Глаза закрываются сами собой.       Она подумает об этом завтра.       А пока ей просто хочется перестать дрожать.