Теория привязанности

Внимание! В данной главе присутствуют упоминания селфхарма. Читайте с осторожностью! Буду рада вашим отзывам! ❤️

🎶 Для атмосферы:

dye — taKe

Daughter — New Ways

      Время перестало существовать.       Сначала Паудер пыталась считать. Отмечала про себя каждый поднос с едой, каждое мерцание плафона — возможно, так ночь сменяла день где-то там, за стенами. Но после десятого подноса она сбилась, а вскоре и вовсе перестала пытаться.       Пребывание в серой комнате разделилось на две части. До того вечера, как её поставили на колени перед чужими глазами, и после, где осталась лишь бесцветная пустота, в которой она растворяется, как кусок сахара в воде.       Силко больше не приходит.       В первые дни Паудер ждала его с ужасом. Каждый шорох за дверью заставлял вжиматься в матрас. Она готовилась к продолжению, к новому унижению, к тому, что он вернётся доделать начатое. Но чем дольше длилось ожидание, тем бледнее становилась тревога, уступая место желанию увидеть знакомый силуэт на пороге. Когда Паудер впервые ловит себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре не со страхом, а с надеждой, ей хочется разодрать себе лицо ногтями.       Стараясь унять приступы самобичевания, она убеждает себя, что это нормально. Ей не в чем себя винить. До приёма Силко был единственным, кто нарушал эту проклятую монотонность. Его присутствие, каким бы чудовищным оно ни казалось, стало для неё чем-то особенным. Движением в застывшем в мгновении мире. А теперь ничего. Только скрип лифта, когда механизм выплёвывает очередную миску с безвкусной похлёбкой.       Паудер зарывается лицом в ладони и долго сидит неподвижно, пытаясь выдавить из себя хоть каплю прежней злости. Но та притупилась, как лезвие, которое слишком давно не затачивали. Она все ещё есть, но уже не острая.

***

      Паудер ходит кругами. Пять метров в длину, три в ширину. Периметр — двадцать шесть шагов. Она считает их снова и снова, пока ноги не начинают гудеть, а в висках не поселяется тупая ноющая боль. Потом ложится на матрас и смотрит в потолок.       Иногда она представляет, что там небо. Зеленоватое, как в старых районах Зауна, с дымными облаками, подсвеченными снизу огнями заводов. Она почти видит, как они плывут — медленно, лениво — туда, где нет стен и закрытых замков. Но стоит зажмуриться, и иллюзия рассеивается. Снова серая гладь. И тишина.       Одиночество убивает.       Паудер разговаривает сама с собой. Перебирает имена: Вандер, Майло, Клаггор, Вай. Бесконечно повторяет их, пока слова не превращаются в бессмысленный набор звуков. Вспоминает лица родных и пугается, когда понимает, что они начинают расплываться.       До боли сжимая кожу на бёдрах, она изо всех сил напрягает память. Запах Вандера — машинное масло, дымящиеся самокрутки, начиненные чёрт знает чем. Ямочка на левой щеке Вай. Дурацкие шутки Майло — от смеха у него всегда слезились глаза. Ворчание Клаггора, когда она утаскивала его инструменты к себе в гараж.       Паудер держится за эти воспоминания, как утопающий за обломки. Но детали ускользают… Прошлая жизнь медленно утекает сквозь пальцы, забирая с собой всех, кого она любила. Что, если однажды она проснётся и не вспомнит их совсем? Что, если от них останутся только имена — пустые, ничего не значащие?

***

      Тело начинает сдавать.       Голова болит почти постоянно — глухая пульсация, от которой тошнит. Мышцы ноют, даже когда Паудер не двигается. Иногда пульс сбивается, и ей приходится хватать воздух ртом, выжидая, пока ритм выровняется. В эти секунды ей кажется, что она умирает. Что сердце просто возьмёт и остановится прямо здесь, на этом гребаном матрасе, и никто даже не узнает.       Когда лежать становится невыносимо, она встает и подходит к зеркалу. Смотрит на своё осунувшееся отражение с тёмными кругами под глазами. Слабо стучит по стеклу костяшками.       — Там есть кто-нибудь? — спрашивает она. — Хоть кто-то?       Молчание.       Силко должен был приказать кому-то наблюдать за ней. На случай, если она потеряет сознание или что-то в этом роде. Но уверена ли она в этом? Может, ему плевать. Может, он просто оставил её гнить здесь. Паудер уже не знает, что хуже.

***

      Она пытается петь.       Старую песню, которую Вандер напевал, когда думал, что никто не слышит. Он мурлыкал её за работой, вполголоса, иногда чуть громче, если был в хорошем настроении. Паудер никогда не спрашивала, где он её выучил.       — Там, где черная пыль покрывает ресницы… Там, куда солнца свет не способен пробиться…       Голос хриплый, сорванный от долгого молчания. Но она заставляет себя продолжать, потому что это единственный способ услышать хоть что-то, кроме гудения плафона.       — Будь со мной, милый друг, не страшись темноты… Даже если все уйдут – я останусь там, где ты…       Она вдруг замолкает. А дальше? Как там дальше? Паудер морщит лоб, перебирает в памяти слова, и не находит. Словно кто-то стёр часть песни ластиком, оставив только обрывки.       — Нет, нет, нет… Там было про… про что?       Паудер вцепляется пальцами в волосы, тянет, надеясь, что боль прочистит мозги. Бесполезно. Слова исчезли. Она пробует еще раз, с самого начала, но спустя пару строк снова упирается в пустоту.       — Прости, па, — шепчет она, и внутри всё обрывается. — Я забыла. Я забыла твою песню.       Паудер садится на пол, прижимаясь спиной к стене, и долго смотрит перед собой невидящими глазами. Слёзы текут по щекам, но она даже не замечает.

***

      Кошмары приходят каждый раз, стоит провалиться в забытье.       Сначала всё хорошо. Паудер стоит посреди гостиной, упираясь ладонями в спинку стула. Вандер сидит кресле, Клаггор пялится в окно, а Майло травит очередную байку, размахивая руками. Вай рядом. Она смеётся над историей Майло, запрокидывая голову.       Паудер улыбается. Она почти забыла, каково это — видеть их лица, слышать их голоса, просто быть с ними. Казалось бы, всё идеально. Всё как раньше. Но что-то не так. Она не сразу понимает, что именно. Поначалу это просто ощущение — лёгкий холодок между лопаток, будто кто-то наблюдает. Она оглядывается — никого. Только приоткрытая дверь, за которой клубится темнота.       Паудер выдыхает, снова обращая внимание на Майло, но тот больше не говорит. Он замер с открытым ртом, глядя куда-то мимо неё.       — Майло? — зовёт она.       Он не отвечает.       Паудер поворачивается к Клаггору. Тот застыл у окна, буравя взглядом ту же точку у неё за спиной.       Смех Вай утихает.       — Эй, — голос срывается. — Вы чего?       Свет начинает меняться, становится мертвенно-белым — таким же, что льётся из плафона в серой комнате.       — Вай? — шепчет Паудер, протягивая руку.       Сестра смотрит мимо. Её кожа бледнеет, глаза выцветают до прозрачности. Сквозь тело начинает просвечивать стена, и через секунду Вай просто… исчезает.       — Вандер! — кричит Паудер. Он поворачивает голову и улыбается ей, но улыбка мокрая, красная, с торчащими из десен раскрошенными зубами.       Клаггор снова уставляется в окно. С его затылка стекает что-то тёмное и разбивается о пол с мерзким чавкающим звуком.       Кап. Кап. Кап.       Майло делает шаг к ней навстречу. Его лицо темнеет, набухает, как гниющий плод, превращаясь в багровую бесформенную маску из плоти с черными провалами вместо глаз.       Из горла Паудер вырывается вопль, и она испуганно пятится назад, пока на плечи не ложатся чужие руки. Пальцы сжимаются, притягивая её спиной к чьей-то груди. Тёплое дыхание касается уха.       — Тише, — шепчет голос, который она узнала бы где угодно. — Всё так, как должно быть.       Паудер задыхается, пытается вырваться, но тело не слушается.       — Теперь ты понимаешь? — шёпот вплетается в кошмар, становится его частью. — У тебя есть только я.       Паудер просыпается с криком, прижимая ладони к лицу. Щёки мокрые от слез. Дьявол, сколько еще таких снов она сможет выдержать? Когда ее тело решит, что с него хватит и перестанет функционировать? Какой-то частичкой своей души она даже жаждет этого. По крайней мере, мертвым ничего не снится.

***

      В какой-то момент она замечает, что рисует. Ногтем по полу, по стене, по матрасу. Выводит линии и бессмысленные узоры. Через пару часов ноготь срывается, и она продолжает уже окровавленным пальцем, оставляя за собой багровые разводы.       Кривые рисунки постепенно заполняют пространство. Похожи на детскую мазню. Но они доказывают, что она есть. Живёт, дышит, оставляет следы. Паудер смотрит на них и чувствует странное удовлетворение.       Потом кровь засыхает, темнеет. Каракули на полу стираются под натиском бесчисленных шагов. Паудер сдирает запекшуюся корочку с пальца и начинает заново.

***

      Силко приходит, когда она спит.       Она не слышит, как скрежещет замок, просто вдруг чувствует сквозняк, гуляющий по коже. Вздрогнув, Паудер вскидывает голову, и первое, что видит — высокую фигуру в проеме. Свет из коридора очерчивает знакомые плечи, прямую спину.       Силко. Настоящий. Не галлюцинация.       Паудер замирает. Не знает, что делать. Встать? Остаться сидеть? Спрятать руки с ободранными пальцами? Слишком поздно. Он уже всё видит. Его взгляд скользит по комнате неторопливо, методично. По исцарапанным стенам, по кровавым линиям на полу, по её спутанным волосам. Он не заходит внутрь, демонстрируя, что его появление — акт воли, а не необходимость. Она в клетке. Он снаружи. Граница обозначена чётко. Под его пристальным вниманием Паудер сжимается, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее. Почему он так смотрит?       И тут до неё доходит.       Пиджак. Она спала под его пиджаком. Каждый чертов раз со дня приема. Когда она присела, ткань сползла, но все ещё укрывает ноги. Щёки вспыхивают.       Твою ж мать. Если до этого момента у Силко и оставались какие-то сомнения относительно плачевности ее эмоционального состояния, то теперь они рассеялись, как утренний туман над мостом Прогресса.       Но это еще не самое худшее. Ужаснее всего то, что в самом низу живота что-то шевелится, словно мерзкий дождевой червяк в луже. Облегчение. Он пришёл. Он здесь. И она рада его видеть. Эта мысль проскальзывает раньше, чем Паудер успевает её заблокировать, нанося удар прямиком под дых.       — Двадцать семь дней, — говорит Силко. — Достаточный срок, чтобы понять тщетность сопротивления.       Двадцать семь дней. Всего-то. Ей казалось, что прошло не меньше трёх месяцев.       — Сегодня к тебе зайдут. Приведут в порядок и подлечат раны. А завтра с утра я буду ждать тебя в своём кабинете. — Взгляд задерживается на её пальцах, на засохшей крови под ногтями. — Это — последняя возможность выйти отсюда. Не упусти её.       Он разворачивается.       — Погодите, — вырывается у неё раньше, чем она успевает подумать.       Силко останавливается. Паудер шумно втягивает носом воздух, ошарашенная собственным порывом. Зачем она его окликнула? Что хочет сказать?       — Там… — голос хрипит. — Там, за зеркалом… вы наблюдали за мной? Лично?       Силко пристально смотрит на неё:       — Иногда.       Он не ждет реакции. Просто уходит.       Паудер сидит, не в силах пошевелиться. Значит, он следил за ней. Видел, как одиночество сводило её с ума, как она тосковала по нему. Почему от мысли, что Силко всё-таки интересовался ей, внутри разливается гадкое тепло?       Она сжимает в руках пиджак, и вдруг её выворачивает. Прямо на пол, рядом с матрасом — желчью, потому что в желудке ничего нет. Паудер кашляет, трёт рот рукой. Глаза щиплет от слёз.       Проклятье, что с ней происходит? Она вытирает пот с лица подолом платья. Сердце в груди гулко колотится о ребра. За эти двадцать семь дней Силко надломил в ней что-то важное. Тот упрямый кусочек личности, который отказывался сдаваться.       Она готова на всё, чтобы он больше не оставлял её одну. И ненавидит себя за это сильнее, чем когда-либо ненавидела его.