Юноша и граф

27 февраля «Масленичная неделя прошла совсем для меня незаметно. Отец писал – сжёг. Не готов с ним видеться, хотя бы до следующей недели, а лучше уж [зачёткнуто]. Сашка заходил пару раз. Он сильно занят, но взгляд его мне не нравится: пристальный, обеспокоенный, будто выискивает что-то. Он заметил моих журавликов (я развлекался ими всю неделю, в каком-то детском отчаянии), что-то сказал неаккуратно («китайщина» или «бабье дело», не помню точно; может, всё и сразу, он такое любит) и мы едва не поссорились. С уроками покончено. Вчера отправил письмо Ф.П., сославшись на внезапное расстройство здоровья (что, впрочем, не является ложью). Видеть эту розовощёкую куклу и мыслить, что отец прочил мне в жёны что-то такое – выше моих сил. Вновь собран, напудрен, уложен. В зеркале – незнакомец, а сам я уже в той точке, где дальше или небо или в пекло. Яся отметил как-то, что графу наверняка нелегко вести дела без помощника. Надеюсь безумной надеждой. Это глупо, это нагло, это, в конце-концов унизительно – но много ли мне этого после всего случившегося? Не вижу другой возможности быть к нему ближе, а мне только это и осталось, только того и желаю. Будь что будет. Audentes fortuna juvat.» «Свершилось! Шаг в пустоту – и Бездна меня подхватила. Бал был шумный, многолюдный и пропитан той самой атмосферой, какая бывает только на последних увеселениях перед Постом. Мне не было никакого дела до танцев и музыки, я выжидал, притаившись тенью поблизости от графа. Он был блистателен, как никогда – в алом, горящем свежепролитой кровью шёлке, по которому расплавленным золотом летели вышитые драконы, и с каким-то удивительно сложным плетением косы. Я смотрел на него безотрывно, отчаянно. «Быть может, мы видимся в последний раз», – думал я. И сердце моё наполнялось такой болью, что взгляд подёргивало пеленой. Он всё время был занят, весь наш свет будто околдовали: каждый хотел подойти к нему, раскланяться, переговорить, пригласить. Лишь на мазурке поток желающих несколько ослаб, и мне удалось вклиниться, аккуратно сместив какого-то восторженного недоросля. Первая глупая мысль была – он накрасил губы. Но нет, просто цвет костюма и сияние залы придали им яркий, почти порочный оттенок. Я приветствовал его, не поднимая глаз, глядя куда-то в золото воротника. Голос мой едва не сорвался, когда я заговорил о дошедших до меня слухах: дескать, ему потребен помощник в делах. Все заготовленные слова мигом вылетели у меня из головы и я непоследовательно соскочил на то, что прекрасно владею несколькими языками, к тому же быстро обучаюсь и готов ко всяческому послушанию, и пр. Он прервал мои излияния лёгким движением веера. Спросил меня со свойственной себе ироничностью: «И вы предлагаете мне… что? Своё перо? Какая самоотверженность». И он улыбнулся! Не усмехнулся, не приподнял уголки, а именно улыбнулся! Едва заметно, с какой-то даже нежностью почти. Incroyablement beau, я на секунду забыл, как дышать. Сказал, что ему и впрямь не помешал бы секретарь. И завтра! Уже завтра, к десяти, я приглашён в «Европу» для «переговора о подробностях». О, Боги, неужели моя безумная затея действительно увенчалась успехом? Je ne me crois pas moi-même! Дрожу, не смея загадывать дальше этого дня.» 28 февраля «Господи, как я счастлив! Истинно – dulcia non novit, qui non gustavat amara! Душа поёт, что даже писать не могу. Но надо, надо! Не дай Бог забуду, так что всё по порядку. Я подошёл к назначенному часу. Волнение, которое едва дало мне заснуть, разрослось до крайности. Мне казалось, каждый видит, что моя бледность – страх, что я сам не верю происходящему и боюсь его. Но нет, внешне я оставался спокоен, как горы У Даоцзы. В полированной поверхности конторки отражался лишь немного уставший молодой человек, про которого мало что можно было сказать. Обо мне осведомились и, только лишь заслышав имя, мигом вызвались сопроводить на второй этаж. Я шёл сквозь величественный мраморный холл и ощущал себя до колкости неуместно. Даже в лучшие времена не мог я позволить себе той роскоши, какую ненавязчиво демонстрировала каждая строгая деталь отделки. Постучали в крайний номер, приказали войти. Граф встретил меня, поднявшись из глубокого бархатного кресла и отложив какую-то книгу. Простое, ладно скроенное тёмно-синее одеяние очень шло к нему (впрочем, хотел бы я увидеть, что смотрелось бы на нём плохо). Он был спокоен и как-то по особому смотрел на меня – будто испытывающе и оценивающе одновременно. Я спросил его ровно, скрывая волнение, что именно хотел он обсудить. Знал ли я, что ждёт меня? Ни в малейшей мере. Но сердце моё уже было твёрдо настроено стоять до последнего – неважно, пусть даже предложат мне разносить письма с визитками. Однако граф не спешил отвечать. Предложил мне сначала присесть, сам стал у стола. «Записывать чужие мысли – задача не из лёгких. Я не сомневаюсь в ваших талантах» – оборвал он моё не успевшее оформиться возмущение. – «Но должен спросить: сознаете ли вы сами, на что идёте?» Я ответил твёрдо, что всё взвесил и на всё готов. Граф, однако, впечатлённым не выглядел, совсем даже напротив. На мгновение мне даже показалось, что он прикрыл глаза. «То, что вы решили совершить об меня светское самоубийство – это, конечно, очень мило, но совершенно излишне», – я почувствовал, что неудержимо краснею. Граф продолжил как ни в чём ни бывало, заложив руки за спину: «Предлагаю оформить вас соавтором моих заметок. От вопросов это не спасет, но зато не повредит репутации. Быть может, даже приобретёте некий ореол в глазах моих обожателей». Я зачем-то спросил, много ли таких, чем, кажется, искренне его развеселил. «Вот и узнаете. Так что, согласны?» Стоило ли спрашивать? Конечно я был согласен. «Великолепно. Тогда подпишите», – он поднял со стола заготовленный пергамент и протянул его мне, – «Сущий пустяк. Формальность, от которой нам обоим будет спокойнее. Прочтите внимательно, я не тороплюсь и готов прояснить любую неясность. Ах да, устраивает ли вас цена?» Последнее, о чём думал я, были деньги, так что вписанная в контракт сумма застала меня врасплох. Ошарашенный, я едва выдавил, что это слишком много. «Бросьте», – он улыбнулся лукаво, так, что у меня дрогнуло где-то в животе. – «Каждый должен получать вознаграждение согласно труду, а вам предстоит немало потрудиться. Я же могу надеяться на всяческое усердие с вашей стороны?» Я заверил его, что да, чувствуя, как пересыхает горло. На пергаменте острым каллиграфическим почерком было выведено восемь пунктов. Я просмотрел их с видимым вниманием, мало сознавая смысл. Глаза мои выхватывали какие-то отдельные строчки: «Du Silence Absolu… De la Rétribution… Du Terme et du Destin…». Подписал одним росчерком, comme plonger dans l'abîme. «Ну вот и всё. Вы обязуетесь выполнять мои поручения, я обязуюсь исправно вам платить», – мне показалось, конечно, но когда граф это говорил, в его глазах будто мелькнул острый, неземной блеск. Он спрятал контракт в ящик. «Я извещу кое-кого, и завтра свет будет извещён об этом в самом благоприятном виде, так что вы сможете и вовсе ничего не пояснять излишне любопытным. Присаживайтесь», – он указал в сторону второго стола, придвинутого к первому вплотную. Я совсем не ожидал, что мы начнём сегодня же, но граф был невозмутимо уверен. «К чему тянуть? Завтрашних дней всегда много». И вот, я сидел с ним за соседним столом. С тем, о ком столько думал и мечтал. Писал, переводил его слова и мысли. Какой восторг, какой азарт! И вспомнить не могу, когда мне было столь интересно работать. Его путевые заметки и близко не стоят с дневниками обычных путешественников! Это такое хитрое сплетение карт, зарисовок и формул, что тонешь в этом многообразии, как в цветном калейдоскопе. Он указал мне переводить французские и латинские фрагменты на русский и упорядочить меж собой «чтобы было внятно европейцу». Как сейчас перед глазами – стол карельской берёзы, стопка чистой бумаги, моя рука с пером летает, выводя новые и новые буквы. «Вы слишком любите метафоры, mon cher poète. Изящная словесность это хорошо, но форма не должна преобладать над содержанием», – и острый ноготь стучит по ещё непросохшему слову, чувствую чужой, тонкий, едва слышный запах и вижу выбившуюся из прически чёрную прядь. [Зачёркнуто: Признаюсь, что делал постыднейшие ошибки и многие – только лишь для того, чтобы он придвинулся ближе и вновь указал какое-то слово, или что-то пометил, случайно коснувшись рукавом , или смерил своим невыносимо-насмешливым взглядом, подробно разъясняя мысль. Je suis terrifié, ravi, heureux.] В один момент я наткнулся на упоминание… [зачёркнуто, сверху приписано: Цилиня?] в горах Куньлунь. Текст был столь живым, будто граф видел всё наяву. Я не удержался, спросил, правда ли это. Он хмыкнул, не отрываясь от свитка: «Для того, кто умеет смотреть, правда – вопрос освещения». Сумерки крадучись проникли в окна, зажглись фонари и я понял, что совершенно не желаю уходить. Но граф был непреклонен. «Достаточно, cher poète. Возвращайтесь к себе. Завтрашний день, поверьте, потребует от вас больших сил». На Михайловской слышен покаянный звон колоколов, а я чувствую наконец, что жив.» [Следующая запись заштрихована до чернильного пятна.]