Юноша и граф

1 марта «Как описать мне то, что было сегодня? Какие слова применить, чтобы передать весь тот трепетный восторг, что окутывает моё сердце, заставляя дрожать перо? Я всё ещё чувствую на языке привкус того удивительного чая! О, Боги! В этот раз он сам открыл мне дверь. Quel contraste était-ce! Граф вчерашний – деловитый, собранный – исчез без следа, уступив место чему-то такому, что мне ещё не доводилось зреть. В свободном чесучовом халате цвета мягкой майской зелени и с волосами, небрежно собранными простой шпилькой тёмного дерева. Весь облик его дышал чем-то природным, естественным. Это было как… как после долгих часов тряски в закрытом экипаже выйти в девственную берёзовую рощу! Я даже неосознанно задержал дыхание, боясь спугнуть этот безмятежный пасторальный образ. «Рад видеть вашу пунктуальность, mon cher poète. Проходите. Сегодня вам придётся поработать всерьёз», – он закрыл дверь и подвёл меня к столу. Там уже были разложены топографические карты и удивительно красочные, точно прорисованные до малейшего волоска изображения животного, похожего на белого тигра. «Объект нашего изыскания – снежный барс. Я собрал наконец достаточное количество материала, который теперь предстоит упорядочить». Граф был само оживление и, вместе с тем, его явно забавлял мой недоумевающие вид. Но что я мог с собой поделать? Я чувствовал себя изумлённым глупцом, который пропустил очевидное. Ведь слышал же я от Яси о каких-то научных изысканиях графа, только совсем не придал им значения. «Вы растеряны», – граф уже откровенно ехидничал. – «Ждали государственных тайн? Или шпионажа? Право, жаль вас расстраивать, но большую часть времени я занят чем-то подобным». Ужасно, но в тот момент я почувствовал облегчение. Вчерашнее послание пробудило живущие где-то глубоко внутри меня сомнения в помыслах графа. Мне мигом сделалось очень стыдно за это и противно от самого себя. Однако желание окончательно увериться было сильнее, и я спросил, что же значила тогда публикация в «Нв.». «Вижу, вас уже ознакомили заботливые товарищи. Что же, та публикация – невинная эскапада, mon cher poète, и только», – граф хмыкнул пренебрежительно, – «Почему бы не развлечься, нанеся пару уколов вашим толстокожим сановникам? Всё равно что кинуть камень в мелкий пруд и наблюдать, как взволнованно мечется рыбёшка. И мне порой присылают весьма забавные возражения. Быть может, вы даже с ними столкнётесь». И он посмотрел на меня снисходительно, точно насквозь видел все мои переживания. Однако не стал меня мучать, враз перейдя обратно к барсам. Оказалось, что граф не просто увлекается животными – он любит их, одновременно почти самозабвенною страстью и нежным попечением. Это слышалось в том, как он говорил о них. Поразило меня и количество работы, которую он проделывает для составления публикаций. Многие сборники специально выписывались им из самых отдаленных концов страны, а какие-то искались вручную (здесь я признал и книги от Як. Иоф.). Когда я поинтересовался, где же он смог достать такие потрясающие иллюстрации, он посмотрел на меня тем самым своим странным взглядом. Как на что-то очень глупое, но милое. «Вы вновь очаровательно наивны, mon cher poète. Где бы я мог достать достойные изображения? Естественно, я нарисовал их сам». Моё лицо, видно, было весьма выразительным, потому что граф рассмеялся. Впервые искренне рассмеялся! Коротко, переливчато-бархатисто – так, что неразумное моё сердце вмиг забилось сладким трепетом. Я не смог удержать невольной улыбки и склонил голову, глядя на чистые пока листы. «Какой удивительный человек!» – вот мысль, бившаяся во мне лихорадочным восторгом. Я рассматривал ирбиса (оказывается, он носит два имени) и видел каждый изгиб его мощного, сильного тела. Этот горный демон, облачённый в пятнистый мех, завораживал меня с каждой секундой всё больше. Зверь, выкованный из снега и серебра, глядящий своими пронзительными хищными глазами прямо в душу. Изображение будто дышало, словно ещё секунда – и он оживёт, и спрыгнет с пергаментных страниц прямо на лакированный паркет, обдав нас ледяным высокогорным воздухом и я замру в страхе, глядя на его острые длинные когти. Как тихо поведал мне граф, передавая записи: «Это Властелин снегов, не ведающий страха и от того не знающий жалости. Отнеситесь к нему с почтением, mon cher poéte». И мы вновь сидели рядом, и косые лучи бледного солнца ложились на его точёное лицо, зажигая глаза прозрачным янтарным блеском. Он был искренне увлечён, что-то бесконечно помечая в картах, сверяясь с несколькими справочниками одновременно. Вдохновленное, почти даже какое-то поэтическое выражение таилось в изгибах его губ. От него и пахло иначе. Когда он склонился к моему плечу исправить неточность моего пера – о, боги! – я чудом не придвинулся к нему, ведомый этим неуловимо посвежевшим ароматом. Меня внезапно обожгло открытием: он молод! Почти мой ровесник, едва ли старше на пару лет. Это как-то особенно меня поразило. Почему же он так величественен, так остро умён? Что за скрытая сила в нём так сводит меня с ума? Он оторвался от записей, будто почувствовав мой взгляд. Замер на мгновение, не убирая руки с карт, а затем медленно повернулся. Уходящее солнце играло в его глазах золотыми бликами. «Вы перестали дышать, mon cher poète. Ирбис настолько испугал вас?» – он улыбнулся, но взгляд его оставался пристальным, почти медицинским. – «Или ваши мысли ушли от топографии во что-то более осязаемое?» Я вновь почувствовал себя разоблачённым в какой-то постыдности. Пробормотал что-то о сложностях рисунка, кляня мысленно свою тонкую кожу, которая вмиг запылала жаром, выдавая меня с головой. Приподнятая бровь графа была выразительнее любых слов. «Сложность рисунка всегда заключается деталях. Наблюдатель может и не заметить, в чём они кроются, но непременно ощутит», – он внезапно сократил расстояние между нами так, что у меня выбило дыхание из лёгких. – «Будь я художником вашего толка, непременно бы запечатлел биение этой жилки», – тонкие пальцы коснулись воздуха у моего виска, – «Очаровательное смятение. Но я лишь естествоиспытатель. А естествоиспытателей интересуют причины». Он выждал паузу, впитывая своими нечеловеческими глазами полное моё оцепенение и столь же резко отстранился, сказав, как ни в чём ни бывало. «Вы не утомились? Мы работаем с вами больше четырех часов. Думаю, стоит прерваться. Не откажетесь же вы от чашечки чая?» – строго говоря, я не был утомлён, но не отказался бы, даже если бы успел вернуть дар речи. Чай у графа – совсем не то, привычное мне, спешное «чаёвничание». Он заварил какой-то особый сорт, чьи тёмно-зелёные листья распускались в воде диковинными спиралями. «Прислал отец. Этот вид обладает удивительно лёгким, свежим вкусом. Горная местность, на которой его выращивают, особым образом питает листья и придает неповторимый вкус. Это даже не совсем чай, в полном смысле слова. Однако, думаю, вам будет интереснее знать, что он растёт как раз там, где ходят своими мягкими лапами ирбис и безупречно подходит для бодрости ума». Я задумался на миг: каким же должен быть отец у столь изумительного человека? Воображение моё мигом нарисовало мудреца, чьи седые косы спускаются до пят, с взглядом, в котором отражается мудрость и тишина гор – его жилища, окутанного туманами, где по утрам к нему приходят на поклон снежные барсы. [Зачёркнуто: С горечью вспомнил я наш последний с отцом разговор]. Не раздумывая спросил я, чем занимается он сейчас. «Тем, что является его призванием. Но не тоску ли я слышу в вашем вопросе, cher poète?» Граф сидел идеально прямо и разливал чай с таким изяществом, будто делал это с рождения. Сердце моё дрогнуло от тоски. Я коротко сказал, не желая казаться неблагодарным сыном, что у нас временные разногласия. «Если сердце отца и сына едины, земля превратится в золото», – граф показался мне задумчивым, – «Так говорил мой отец. Но, думается мне, mon cher poète, что, узнай вы его – не захотели бы себе в предки. У каждой семьи своя трудная для прочтения сутра». Не знаю, что было в его словах такого, но мне отчего-то стало легче. Я смотрел на эту странную церемонию, и с каждой минутой сердце моё успокаивалось, затихая в сладостной тишине. И мы пили чай. О, он был так красив в этот момент! И как удивительно было, чувствуя на языке зимнюю ясность гор, зреть глазами воплощение весны. Прежняя тяжесть казалась мне теперь миражом, я весь пребывал в состоянии какого-то светлого духовного опьянения. Мы не вернулись к работе. Неспешное, тягучее чаепитие из хрупких фарфоровых чаш (они столь малы!) растянулось до сумерек. Граф рассказал несколько удивительных легенд (я записал их себе в блокнот, хотя, конечно, это лишь блеклое подобие, в сравнении с его словами), я же робко поделился своими изысканиями в области китайской культуры. Он отреагировал насмешливо, но благосклонно, даже вычертил мне названия нескольких интересных сборников по китаеведению. Я наслаждался каждою секундой, впитывал эту спокойную живительную сладость каждой клеточкой тела. И всё же как мне мало, безумно мало. Ненасытное создание – человек! В какой-то момент я [зачёркнуто]. Нет. Это лишнее. Не хочу добавлять ничего к этому прекрасному дню. Граф будет занят несколько дней, так что мы увидимся лишь в воскресенье. Уже тоскую. Буду спасаться работой и чтением.» [Следующая запись перечёркнута. Восстановлены отдельные фрагменты.] «[фрагмент утрачен] …в чертогах изо льда, Где время спит под спудом вечных гор, Ты ждал меня, как падает звезда В пустой и мёртвый [неразборчиво] простор. Твой взгляд — янтарь, застывший в тишине, Твой шаг — метель, не знающая стона. Ты [вымарано]… и в этой глубине Я зрю черты небесного дракона. [Зачёркнуто несколько строк] …Пусть плоть слаба и дух мой измождён, Я пью твой яд из чаши золотой. Кем в этот миг я буду возрождён? Твоей [неразборчиво]… той?» «Перечитал. Слишком много словесных изяществ и мало той ледяной, истинной красоты, что есть в его словах и глазах. Но рука сама велела, пусть останется как памятник моему безумству.» 3 марта «Я лёг далеко за полночь (почти дописал порученное!) и был варварски разбужен на заре. Мне как раз снился барс, идущий по узкой горной тропе, так что не сразу понял, что происходит и где я нахожусь. Сашка. Кто бы ещё. Стоило мне это осознать, как тут же почти провалился обратно в сон. Но этот мучитель не позволил, отобрав у меня одеяло с подушкой, а потом и вовсе стащив за ноги. К чести своей, я отбивался, даже пару раз сумел взобраться обратно и довольно метко ткнуть его в бок. Но Сашка был упрям, а холодный воздух и возня безвозвратно согнали с меня сон. Пришлось признать поражение. Есть вещи, которые не меняются годами. Саша всегда был гораздо сильнее меня, тем более сейчас, когда он в галунах, а я в чернильных пятнах. В знак примирения он сунул мне крендель, так что я почти даже не обиделся. Оказывается, он узнал, что я теперь «соавторствую» с графом. И, конечно, ему это не понравилось. Пытаясь переубедить его и как-то развеять смурной вид, я с восторгом поведал, как интересно и легко работать с этим удивительным человеком. Даже тайком показал пару акварельных изображений барса (граф дал их мне на эти дни, и я не смог удержаться). Да и вообще, болтал без умолку так, что Сашка, кажется, пожалел, что вообще поднял эту тему. Увы, ничего не изменилось. Ему всё так же не нравится граф (верный признак, что он своим честным солдатским сердцем чует его иную, непостижимую природу!), но, кажется, он рад моему пробуждению от меланхолии. Попросил быть настороже. Глупый, чего мне бояться? Ah, juste deux journées interminables!»