Юноша и граф

5 марта «О, проклятый мой язык! Проклятый, нервический рассудок! Самый воздух сегодня был пропитан напряжением. Граф сидел за столом в жёстком даже на вид чёрном костюме с золотыми петлями, со строго собранными волосами. Он даже не поднял взгляда при моём появлении, лишь сухо обронил: «Сегодня у нас, к превеликой скорби, корреспонденция. Умеете вежливо отвечать на чужое скудоумие, mon cher poète? Вот, ваша стопка». Я коротко поздоровался и сел, скрывая удивление и невольную обиду на такой холодный приём. Писем было множество. Некоторые фамилии были мне знакомы, некоторые точно были заграничными, где-то и вовсе виднелась печать газетных изданий. Я перебирал их, пока пальцы мои не наткнулись на до тошноты знакомый конверт. Когда-то такой получил Л. и ещё не забыт мною тот день, когда его имя перестали произносить в приличных домах, словно его и не существовало вовсе. Этот почерк я узнал бы из тысячи: будто гусеница извивалась в агонии, оставив бесконечные вензеля, за которыми теряешь буквы, с этим изломанным наклоном и запахом флёрдоранжа которым он, кажется, умывается заместо воды. Сознаюсь в этой гадкой постыдности – я не смог устоять. Украдкой убедившись, что граф погружён в написание ответа, распечатал и извлёк дрожащими руками листок. О, эта слизь перещеголяла самоё себя! Столько сладкой лести, щёгольства и намёка. Он звал его в какой-то закрытый клуб на набережной, сулил «невиданные в северных широтах живые редкости» и гладко пускал мысль о некоем «общем увлечении», которое им непременно стоит обсудить наедине. От жгучей, тошнотворной ревности меня почти затрясло. Я подал графу письмо, как «особо личную корреспонденцию», стараясь держаться отстранённо, но, видит Бог, как же искренне желал я в этот момент Эмилю смерти! Граф принял письмо с небрежностью, развернул одним движением стального когтя и пробежал глазами. Я напряжённо следил за ним, ожидая приговора. Сначала его губы тронула презрительная усмешка, потом письмо в когтистых пальцах смялось до хруста (может, мне показалось, но на письме будто даже проступили серые пятна, похожие на плесень). Он рассмеялся, опустив голову, и в этом смехе сквозила ледяная резкость горного ветра, от которой по рукам моим прошла гусиная кожа. Он произнёс несколько слов на своём наречии, шипящих и ядовитых, и обронил, встретившись со мной глазами: «Какая безыскусная вульгарщина. Полагаю, ваш товарищ перепутал этого скромного слугу с cocot». Не глядя, швырнул письмо в пепельницу и поджёг длинной спичкой, [густо заштрихованно: так, что на миг я ощутил абсолютно иррациональную радость]. «Не отвлекайте меня по пустякам, poète». Граф явственно был раздражён, и это не имело ничего общего с Эмилем. Лицо его застыло бледной ледяной маской, на которой двумя адскими омутами горели глаза. А ещё, сколько бы писем он ни разворачивал, неизменно возвращался к одному и тому же посланию на тонко выделанном пергаменте. Всё это я заметил, бросая короткие взгляды исподтишка, не решаясь смотреть прямо. Вести с родины? Или от кого-то более близкого? Я так и не смог спросить. Мы проработали в этой опасной, гулкой тишине около часа, пока меня не остановило одно письмо. Графиня А. Я хорошо знал её. Она была уже немолода, но обладала острейшим умом и добрым сердцем, и несколько лет назад принимала живое участие в моей судьбе. Я спросил, стоит ли и ей дать отказ. Меня прожгли ясным, холодным взглядом. Я, несколько сбившись, всё же сказал, что она замечательная женщина и наверняка граф не пожалеет, ответив на её приглашение. Меня прервали резким взмахом руки. Острые ногти опасно блеснули в электрическом свете. «Разве я был недостаточно внятен? Мне нет никакого дела до её достоинств. Вы здесь для того, чтобы водить пером, а не для того, чтобы подменять мою волю своей меланхолической сентиментальностью», – голос его был сух и холоден, как могильный камень. – «Пишите отказ. Всем. Без изъятия». Я почувствовал, как цепенею. Вновь обнаружилась в нём эта необычайная, нечеловеческая властность, от которой замирали даже мысли. Но, ведомый каким-то звериным упрямством, я выдавил сквозь стиснутые зубы, что столь резко ограничивать круг знакомств – неразумно. «В самом деле?» – он изобразил притворное озарение, – «Ах, как же я сам не догадался!» А затем склонился в мою сторону, и его холодная, неискренняя улыбка обожгла меня ядом. «Запомните вот что, милый поэт: я не нуждаюсь в советах», – прочеканил он. – «Тем более в ваших, учитывая непозволительную щедрость, с которой вы расточаете всем без разбора подробности здесь происходящего». Сердце моё пропустило удар. Как он мог узнать? «Вы не курите, mon cher poète. А у вашего Саши очень крепкий табак». Меня как ошпарило. Я покраснел, побледнел, замер, до боли вцепившись пальцами в колени. «Что вы так смятены?» – он откинулся на свое место, с сытою усмешкой удава, – «Неужели полагали, что я слеп? Человеческая природа вероломна, вы лишь подтвердили общее правило». Он что-то вывел в письме. «Или вас смутила фраза про вашего друга? Полноте. Ваш не ваш, это просто выражение. Главное, что не мой», – издевался. Явственно, беззастенчиво издевался. И, видит Бог, я это полностью заслужил! С упавшим сердцем ждал я продолжения отповеди. Возможно даже того, что он сейчас достанет договор и разорвёт его, с позором выгнав меня, и что я больше никогда его не увижу. Но он вновь смотрел на то самое письмо, словно я мигом стал ему неинтересен. Наконец, будто решившись, он резко разорвал его на несколько частей и смял в руке. Глаза его горели странным, каким-то почти потусторонним огнём. «Взгляните, mon cher poète, маленькая метаморфоза», – и разжал пальцы. Я замер, поражённый. В пепельницу тонкими струйками осел серый бумажный прах. В повисшей тишине было слышно, как с тихим шорохом он ложится на фарфоровое дно. На миг мне показалось, что запахло озоном. «Вы не находите, mon cher poète, что любопытство – весьма утомительная черта?» – граф не оборачивался, но его голос, шёлковый, обманчиво-мягкий, бил наотмашь по самому моему нутру, – «Оно заставляет совершать поступки, которые не к лицу даже молодым поэтам». Я онемел. Сидел, не чувствуя тела, не находя в себе сил даже на ложь. Он знал. Он всё знал. «И как вам слог вашего приятеля? – он резко, по-змеиному повернул голову, и в его испытующем прищуре было столько холода, что я задрожал, – «Стоило ли это того, чтобы пачкать пальцы о чужое вожделение? Или вас заинтересовали «живые редкости», которыми он меня манил?» Я хотел упасть ниц, я хотел зарыдать. И я не мог сделать ничего, придавленный этим взглядом, этими словами, этим всезнанием каждого моего поступка. Я задыхался. «Ваши европейские портные совсем не смыслят в удобстве одежды. Ещё чуть-чуть – и я лишусь кистей», – эта резкая смена тона на несерьёзный, почти капризный лад вырвала из моей груди какой-то странный, судорожный вздох, – «Mon cher poète, помогите мне», – и он протянул мне руки, плотно закованные в рукава. Я поднялся на негнущихся ногах. Всё это происходило так быстро, что я едва успевал думать. Вот он властно отчитывал меня, глядя в глаза, а вот я уже стою к нему вплотную, пытаясь расстегнуть эти дьяволовы пуговицы. Два ряда золотых бусин. Мелкие, как горох, они выскальзывали у меня из пальцев и я вынужден был обхватить чужое запястье, чтобы протолкнуть их в узкие петли. О, как, как я выжил? Я чувствовал его пульс! Мерный, тихий, отчётливый звук чужой, непостижимой жизни! И гладкость рукава, и прохладу руки под ней. Как не рухнул я на колени, не припал к этим тонким фарфоровым излучинам моля о прощении? Когда я наконец справился с последней пуговицей, граф небрежно растёр запястья. Увидеть, как проступают красные следы от тугого рукава и моих неловких действий! О! Невозможно вынести! Одно воспоминание кидает меня в такую дрожь, что перо отказывается повиноваться. Когда я попытался вернуться к столу, он перехватил мою ладонь (меня будто прошибло током) и, глядя своими тягучими янтарными омутами, тихо произнес: «Довольно. Оставьте этот вид провинившегося школяра. Знайте – за нарушение контракта я также оставляю за собой право разово нарушить его, когда пожелаю. А теперь идите с миром, оканчивайте статью и возвращайтесь послезавтра к утру». Я вышел, прижимая к груди папку с рисунками. Он дал мне их все. О, боги, как же я подвёл его! Я полностью заслужил каждое слово, я большего заслужил! Pacta servanda sunt. Легкомысленный дурак, вот кто я. Чудо, истинно чудо что он не выставил меня с позором! Как же теперь оправдать себя перед ним?» 7 марта [Разительный контраст с предыдущими страницами. Буквы стали крупными, неровными, с сильным нажимом, местами переходящим в царапины. Наблюдается характерное «сползание» строк вниз, что в графологии начала ХХ в. трактовалось как признак крайнего физического истощения и потери волевого контроля. Запись сделана явно в состоянии транса или перед самым обмороком.] «Работал как проклятый. Не спал. Статью закончил. Понравиться ли? Увижу его утром, перед глазами плывёт.»