Юноша и граф

9 марта [Графический облик рукописи свидетельствует о глубоком моторном спаде. Буквы становятся мелкими, «убористыми», строки заметно «падают» к правому краю листа (симптом депрессивного состояния).] «Брожу как тень. Сил нет ни малости. От Него – ни весточки. Что-то будет? Позовёт ли? Мог же Он, поняв всё тогда и обдумав, решить, что с такою мерзостью я ему не нужен? Мог. Но, Боги, я не вынесу, если это правда! Может, написать Ему самому? Нет, пустое. Надо дождаться завтра. Ежели и завтра… Не буду думать наперед. Не буду и точка.» [Текст написан сбивчиво, с обилием резких росчерков на концах слов. В каждой букве чувствуется особенная нервозность и раздражение.] «Саша узнал про руку. Не всё, конечно – Боже упаси! Но то, что сам я нанёс себе это увечье, и то, что граф вчера перевязал. Ругался на чём свет стоит. Не будь я уже покромсан – врезал бы наверняка. Чутьё у него пугающе безошибочное. Уцепился за роль графа в этой истории, да с таким усердием, что чуть всё не разболтал. Хвала остаткам разума, вовремя одумался. Он ещё немного побился, да и плюнул. Затребовал у меня напоследок показаться доктору и был таков. Злой, как чёрт. Ох, сделает он глупость. Точно сделает, я его знаю. Но что делать? Глупое, воловье упрямство! Ему мои слова – что горох, особенно после этого. [Зачёркнуто: Как же невыносим, ужасно невыносим он в своём стремлении всё «исправить». О, упаси Бог его отправиться к Нему – убью дурака]. Придётся писать Шпале. Час от часу не легче.» 10 марта [В отличие от «истерических» страниц начала недели, данная запись выполнена на удивление ровно. Буквы вновь обретают связность, нажим становится умеренным. Исследователи отмечают возвращение автора к привычной ему каллиграфии, что свидетельствует о временном купировании панической атаки. Однако финальное предложение написано заметно медленнее, с характерными «чернильными наплывами» на заглавных буквах, что выдаёт затаённую тревогу.] «Слава всем Богам! Сашку срочным приказом вызвали в часть. Уж не знаю точно, в чём там у них дело, но Шпала заверил, что он под чутким присмотром и, пусть и «мрачен как с похмелья», однако ж глупости делать не рвётся. И то хлеб. Глядишь, до следующей встречи остынет. Сердце его горячее, но отходчивое [Зачёркнуто: как пер]. Письма так и нет.» 12 марта [Запись демонстрирует явные признаки депрессивного затухания. Буквы мелкие, нажим слабый, слова «молчит», «сон» и «невыносимо» едва прописаны. Однако финальная фраза выведена с внезапной, почти агрессивной силой, прорвавшей бумагу на знаке тире.] «Я не знаю. Ничего не понимаю. Он ведь всё понял. Всё-всё, даже лучше, может быть, меня. Понял и не прогнал. Да, Он ничего не сказал мне, но, Боже, я совсем и не рассчитывал! Право, и думать не смел о чём-то таком. Так почему же сейчас молчит? Неужто и вправду передумал? Нет, нет! Немыслимо! Erreur. Juste un mauvais rêve. Не после того, что Он показал мне. Не мог же это быть сон? О, нет, не позволю сомневаться себе в этом воспоминании! Но ответ не пришел, мне ничего не приходило. Отчего? Нет, это решительно невыносимо. Я ждал, я вздрагивал от каждого шороха, ожидая шагов почтальона, я истосковался и измучился этим ожиданием больше голода. Нет, решено! Рука моя почти не болит, писать я в состоянии. Завтра же отправлюсь к Нему – и будь что будет.»