Юноша и граф

13 марта «Absurde. Je ne sais pas pleurer ou rire. Теперь у меня есть кот. А всё случайность абсурднейшая! Вышел во втором часу с твердым намерением добраться до «Европы» и уж дальше не знаю. Иду по Михайловской и слышу вдруг – кто-то пищит. Осмотрел всё вокруг и вижу, что из водостока торчит хвост. Кот дворовый, полез отчего-то, застрял и вылезти не может. Не мог же я его оставить? Еле как достал, а он весь подранный. Чернющий, глаза-блюдца и желтые такие, что мигом его полюбил. Признаюсь (в этом дневнике я всегда откровенен) мне вспомнились Его глаза. Подумалось глупо – а вдруг судьба? К тому же, он не рвался из моих рук, не царапался даже почти. Свернулся недовольным грязным комком – и всё. Не бросать же его было, в самом деле. Мною в тот миг овладело то самое юношеское безумство, которое заставляло проходить пешком до другого конца города ради заката, или читать стихи ветру на крыше, [зачёркнуто: или тайно целовать каменные губы Венеры в матушкином саду] или тайно проникнуть в гостиницу. Вид мой был столь далёк от приличного, что, право, странным и судьбоносным вижу, что никто не остановил меня. С пятнами талой снежной грязи на брюках и пальто, всклокоченный, с котом на руках – городской сумасшедший, как есть. Остатки благоразумия подсказали мне, что пытаться зайти в таком виде – гиблое дело. О, даже в самые безумные свои годы я не делал настолько безумных глупостей! Всё мне вспоминается урывками. Нутро моё сводило тем страхом, какой бывает только при совершении чего-то незаконного. Я проник за ворота вместе с проезжающей каретой. Бог знает, как меня никто не приметил! Я таился за углами, как вор, замирая при звуках голосов. Одна из лестниц оказалась не заперта, и я проник внутрь. Прокрался по коридорам, прячась от полотёров. И как только нашёл Его номер? Ведь никогда не бродил я по чёрным ходам и коридорам «Европы», а всё-таки нашёл. Постучал не раздумывая. Он открыл мне не сразу, так что я успел похолодеть от нервных мыслей, но открыл. Как я по нему соскучился! Сердце забилось так оглушительно, так сладко и больно, что я закусил губу. Это неземное, прекрасное лицо. Лицо того, кого я боготворю, кого я впервые по-настоящему [зачёркнуто]. Я смотрел, как поднимаются Его брови и проступает в фарфоровых чертах искреннее недоумение и не мог удержать какой-то абсолютно бесшабашной улыбки. Меня, кажется, трясло. Последнее, что помню: как протянул Ему проснувшегося кота, пробормотав, что ему нужно помочь. Очнулся уже лёжа. Голова кружилась неистово, где-то поблизости раздавались шаги. Я попытался было встать, но мою голову тут же прижали холодные пальцы «Какой же вы прыткий», – недовольно цокнули сверху. – «Лежите смирно». Я немедленно осознал и чужое прикосновение, и, следом, своё позорное положение. Упал в обморок, как хилая барышня! Краска стыда опалила лицо. Однако во мне всё ещё говорил остаток того безумного возбужденного чувства, так что с языка мигом слетело множество вопросов. Что с котом? Неужели Он поймал меня? И значило ли то, что Он не писал мне… Граф прервал меня коротким смешком. «Как много вопросов. Много будете знать – скоро состаритесь, mon cher poète». Сердце моё упало. В отчаянном порыве я перехватил Его руку, поднимаясь на кушетке. Той самой, где всего несколько дней назад Он укрыл меня! Страх, который я отчаянно давил все эти дни, прорвался наружу. Не сдерживаясь, я спросил: значит ли это, что Он действительно не хочет меня больше видеть? Граф замер, не отстраняясь и не приближаясь, глядя на меня с задумчивостью. Голос Его, однако, был всё так же насмешлив. «Я вам ещё ничего не говорил, mon cher poète. Я с вами вообще не так много разговаривал». Я взмолился, чтобы Он не уходил от ответа. Он уверенно высвободился из моей хватки (я сам не сознавал, как крепко держал Его до этого момента) и неспешно отошёл к окну. Французское кружево жадно колыхнулось, касаясь его фигуры. «С вашим котом всё в порядке. Ничего серьёзного, подранная шерсть зарастёт за пару недель. Единственное – вам следует отменно его кормить и вычёсывать по вечерам. Я дам вам гребешок. Ваша голова, как чувствуете, тоже цела. По счастью вы очень худы, так что удержать вас было не трудно». О, vouloir s'enfoncer à cent pieds sous terre! «А что до писем…» – глаза Его ехидно прищурились, – «Я был занят, mon cher poète. Мир не вертится вокруг вас». Вот и всё. Я сидел, держась мокрыми пальцами за скользкий бархат, не зная, куда себя деть. Pauvre fou que je suis! Я не получил ни единого честного ответа, и при том не имел более права ничего требовать. C'est atroce! Граф следил за моими метаниями, по-змеиному склонив голову. Совершенно внезапно лицо Его осветила плутоватая улыбка. Он подманил меня – совсем как тогда. Я подошёл на слабых ногах, едва справляясь с головокружением. Граф аккуратно отодвинул тюль. «Смотрите, mon cher poète. Видите этих двух джентльменов у фонаря? Это мои соглядатаи». На той стороне дороги действительно неспешно курили две личности самого тривиального толка. Не укажи мне граф – забыл бы о них сразу, как отвёл взгляд. «За вами следят?» – встревоженно переспросил я. И снова получил этот взгляд: покровительственный, снисходительный до иронии. «Естественно. Я ведь крайне подозрительный иностранец из Китая, если вы запамятовали». Я лихорадочно соображал. Да, естественно, после всех этих случаев правительство напугано, но прямая слежка? Граф ведь чист, к чему этот фарс? Я вновь посмотрел на пару мужчин. Ничем не примечательный вид: серые пальто, котелки, трости и вальяжный разговор между затяжками. Прямоугольные фигуры почти терялись в простоте Михайловской. Граф предупредил мою мысль раньше первого слова. «Я знаю этих людей, можете не сомневаться. Они таскаются за мною больше месяца. А другие личности уже проводили недвусмысленные беседы, пытаясь выяснить, на кого же я работаю. Эта страна устала от шпионажа сильнее, чем можно вообразить». Растерянный, я вгляделся в Его лицо, пытаясь понять, что Он чувствует. Янтарные радужки отражали лишь блеклый свет уходящего солнца и лёгкое, снисходительное веселье. Ни тени беспокойства, только любопытство сытой кошки. «Разве это не забавно? Они считают, что я соблазняю неокрепшие умы. Правда, в чём конкретно – не сказали. Видно ещё сами не определились, бедняжки». Прохладный воздух приоткрытого окна качал чёрные пряди Его удивительно сложно собранной причёски. «Я говорю вам это не для того, чтобы вы думали и переживали, mon cher.. poète. Просто небольшая забавность». Колокольчики в волосах издавали неслышный, чарующий полузвон. Я почти засмеялся горькой мысли, что тогда филёрам стоило обратиться ко мне, как к главному соблазненому. «Я как раз собирался с ними развлечься, но», – Он вдруг резко задёрнул штору, – «пришли вы». От нового взгляда у меня постыдно пересохло во рту. «Это даже лучше. Да, несомненно лучше», – голос Его стал бархатистым и сладким. Весь Он в своем свободном платье-колокольчике был так тонок, так возмутительно красив, что я забывал слова. Он дал мне работу, которой не имею право упоминать здесь. Даже здесь. Кто знает, может эти записи принесёт в чужие, опасные руки? Хоть я и хотел их сжечь, но жизнь причудлива, в этом я убеждаюсь ежедневно. Кажется, Ему пришёлся по сердцу мой безумный поступок. Он искренне смеялся, когда услышал историю спасения кота. «Милосердие», – никак не передать мне этой интонации. Он будто пробовал слово на вкус. – «Вы были милосердны, милый поэт. Это… неожиданно». Я совсем не научился читать его улыбки. Эти восточные, многозначные улыбки на губах, которые я всё ещё [зачёркнуто]. «Теперь он ваш, по праву спасителя. Берегите его». Мне вдруг подумалось: не спас ли граф меня? Я с трудом вспоминаю январь. В нём осталась такая липкая, удушающая тоска, что я страшусь трогать эти воспоминания. И граф подарил мне новое дыхание, вытащил из этого тесного мрака. [Зачёркнуто: Не хозяин ли он уже моей душе, моему слабому телу?] Потом Он учил меня ухаживанию за котом. Подарил гребень из тяжёлого, какого-то влажного на ощупь дерева. Всё в этот вечер было так остро, так близко, что мне хотелось плакать без причины. Мы оба склонились над дремлющим котом, и в тишине Он вдруг спросил – без издёвки, без насмешки, с какой-то особой пристальностью, какой не встречал я ни у одного человека. «Признайтесь, вы скучали, mon cher poète?» Я не смог ответить. Такой простой вопрос и такой ужасный. Взгляд мой вмиг затуманился, сердце сжало тысячью слов, которых я не мог произнести. Понял, что плачу, когда чужие пальцы мягко коснулись моей щеки. «Скучали. Безумно скучали», – Он ответил за меня. И вновь тишина, в которой были только мои слёзы и его прикосновения. [Зачёркнуто: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»] Когда последняя слеза замерла на кончике острого ногтя, Он сказал мне едва слышно, то, чего я так и не смог понять. «Я подумаю». И больше ничего. Сейчас глубокая ночь. Кот со мною, дремлет на коленях, а я… Что Он хотел сказать этим? Я теряюсь, я не смею больше желать и загадывать. Видит Бог, я теперь только люблю Его.»