Юноша и граф

22 марта «Мне вновь написал отец. Ожидаемо беснуется и требует немедленного ответа. Пригрозил объявить о помолвке без меня. От злости разболелась голова. Какое право имеет он на мою жизнь? Какое, к Дьяволу, право имеет хоть на что-то после Веры? Написал ему, что он может делать что угодно, но жениться я не буду, а если он желает проявить свою власть и лишить меня наследства – покорнейше прошу начинать.» 23 марта [Почерк этой записи свидетельствует о состоянии крайнего аффекта. Буквы «всклокочены», нажим пера настолько силен, что бумага деформирована по всей площади страницы.] «Это был Эмиль! Он, он перекупил отцовские часы! О, болотная гадина! Выловил меня на углу Невского, будто невзначай и стал окучивать. Черт ногу сломит в его тараканьих интригах, но, кажется, я понял. Он считает, что мы с графом любовники! Господи, хочу смеяться, но выходит только какая-то истерическая судорога. Beata stultica! Он уверен в том, что это я ему мешаю. Он даже следил за мною, после того, как я стал «соавторствовать»! Можно ли вообразить? Сказал, сверкая бешено глазами, что ещё на вечере у Н. отметил, что будто бы граф ко мне особенно ласков. Подумать только, folie totale! Знал ли он, что пригодятся ему мои часы, когда выкупал их? Вряд ли. Наверняка сделал это единственно из любви к уничижению другого, ради этой мнимой власти над судьбой. Держать в руках ключ к чужому позору – что может быть слаще для падальщика? О, но разве это самое страшное? То, что он просил – вот истинная мерзость, какой нет названия. Ни единого его слова не напишу сюда, пусть канут к Дьяволу, самое им место. Я видел его взгляд – это раб Аггады, это смрадная, алчная бездна. Теперь мне известно, чего он хочет. О, теперь я точно знаю, что он грезит об этом с самого знакомства! И не важно, что нет у меня ни права, ни власти, что всё он придумал в своём воспалённом, гнилом разуме. Я плюнул ему в лицо, там же. Этот взгляд! Эта конвульсия бешенства, которую он едва смог удержать! Никогда не забуду, а он не забудет мне. Я задыхаюсь, я смеюсь как безумный. Он ведь дал мне время подумать, будто мне есть над чем! К чёрту, к чёрту репутацию. Какое мне дело до неё? Я не стану убегать, я буду до конца... Но он не остановится на этом, о, нет! Он никогда не получал отказа, он точно возьмёт желаемое любой ценой! Сейчас же беру экипаж и еду к графу. Я должен предупредить.» «Я ворвался к Нему, почти сбив лакея, готовый с порога начать рассказ, но осёкся на полуслове. В кабинете пахло дорогим табаком, а в кресле у камина сидел абсолютно незнакомый мне человек, с выправкой военного, в безупречном штатском платье и застывшим, серым лицом. «О, вот и мой милый поэт!» – граф поднялся из второго кресла, повернутого спиной ко входу. Серебристый шёлк мягко стёк по Его фигуре. Голос Его был лёгок и до того хрустально-насмешлив, что у меня заболело сердце. – «Вы видно слишком буквально восприняли мои слова про «горящие сроки». Прошу простить его бестактность, Николай Евгеньевич». Человек с гранитным лицом тоже поднялся, кивнул мне как пустому месту и откланялся. Едва дверь закрылась, я вновь открыл рот, но граф прервал меня, приложив палец к губам. Прислушался к чему-то неведомому и лишь затем неспешно кивнул, вновь садясь. Я, задыхаясь, вывалил всё: про встречу на Невском, про Эмиля, про его гнусные слова, про его жажду обладать Им! Граф выслушал меня не меняясь в лице. Вся Его безупречная фигура застыла в позе скучающего божества. «Эмиль?» – Он протянул его имя с безразличной брезгливостью, – «Тот якобы знаток «живых редкостей»? Mon cher poéte, вы зря тратились на экипаж. Право, он настолько скучен, что не стоит и малейшего упоминания». Он перекинул ногу на ногу, так что я увидел на миг край мраморной щиколотки и расшитой туфли. «Его аппетиты для меня не новость. Как и навязчивость», – лёгкое недовольство исказило Его губы. – «Увы, на его глубокое расстройство, я предпочитаю спать один». Я хотел вскричать, что Эмиль опасен, что в его руках мои часы, моя честь! Но не успел. Раздался резкий стук и бледный коридорный сообщил, что некто Эмиль настоятельно просит встречи. Граф улыбнулся, и от этой улыбки мне ледяным холодом прошило позвонки. «Богомол пытается поймать цикаду. Очаровательно. Что же, позовите этого… господина. А вы, милый «соавтор», скройтесь», – Он указал на портьеру, ведущую в спальню, – «Будете свидетелем этого дивного фарса». Я притаился за тяжёлыми складками бархата. Мне было прекрасно слышно, как зашёл Эмиль, как стучали по паркету его лакированные штиблеты. Не хочу писать его слов, но весь этот разговор, произошедший при мне… Я напишу для памяти, чтобы не усомниться потом в своих воспоминаниях. «Граф», – я как наяву увидел изящный поклон и ровный пробор в каштановых волосах. – «Прошу простить мне этот наглый визит. Увы, некоторые предложения в этом городе тают быстрее утреннего тумана». «Дерево уже стало лодкой. Это лишние слова», – голос графа был насмешлив и остёр, как бритва. – «У вас должна быть очень веская причина, чтобы потревожить меня без предупреждения. Я слушаю». «Естественно», – невыносимый, сладкий запах флёрдоранжа коснулся моего носа. – «Я хочу предложить вам кое-что… занятное. Вы ведь ищете здесь нечто ускользающее, не так ли? Я готов предложить вам не просто перспективы, а нечто фундаментальнее». Голос его упал до змеиного шёпота: «Ключи от тех дверей, что пока закрыты для вас. Имена тех, кто диктует указы Зимнем, и продаёт в Летнем. Я предлагаю протекцию, ради которой многие лишили бы себя руки». Граф молчал несколько секунд. Невозможно было понять, о чём Он думает. «Очень щедрое предложение. Но что же получите вы?» «О, это следующая часть», – он явно улыбался своей неизменной, обольстительно-сладкой улыбкой. – «Скажите, разве не скучно вам среди людей, которые не могут осознать вашей уникальности? Вы будто редкое растение среди сельского огорода. Я могу подарить вам компанию куда более приятную, и… не пахнущую пылью Литейного», – (клянусь, я почувствовал, что он кивнул в сторону моего стола – эта гадина намекала на меня!) – «Лишь единицы способны по достоинству оценить вашего гения. Я предлагаю вам истинного соратника, равного, столь же острого по вкусам. Того, кто знает искусство наслаждения во всей его полноте. Того, кто сделает время здесь для вас поистине незабываемым. Вы ведь понимаете глубину выдвигаемого мной союза?» Он предлагал себя! Предлагал искушённо, беззастенчиво, как редкий десерт. Я стиснул руки до боли. На несколько долгих ударов сердца повисла густая тишина. Я ждал, затаив дыхание и закусив губу, не знаю чего, но точно не того, что когда граф заговорит вновь, в Его голосе прольётся та медовая сладость, которую ловил я в наши лучшие минуты! «Ваше красноречие делает вам честь, Эмиль», – и ни следа былой отстранённости! Теперь это имя звучало в Его устах со сладостной томностью. Я почти видел, как затрепетали в прищуре черные ресницы. – «Но неужели в ваших глазах я столь дорого стою? Или вы просто не можете устоять перед чем-то цветастей вашего неба?» Эмиль рассмеялся. Сладкий, фальшивый смех, которым он смеялся всегда, когда получал желаемое. «Дорого? Милый граф, оставьте эти слова лавочникам Гостиного двора. Я ведь говорю о куда более бесценном. О союзе двух… гурманов духа, назовём это так. О власти слаще мёда и ночах, длиннее вечности». «Власть и ночи…» – я услышал шорох: граф будто склонился к нему, вступая в неясную игру. – «Звучит привлекательно. Но как же быть с моим окружением? Вы, кажется, уже упоминали про не способных меня понять особей». «О, оставьте!» – пропел Эмиль и в голосе его зазвучало такое презрение ко мне, что я едва не выскочил из-за портьеры. – «Поэт, конечно, очаровательная безделка, но он тянет вас назад. В нём слишком много этой оголтелой нравственности. Я же предлагаю вам поле куда масштабнее – мир, где будет властвовать только наша воля к наслаждению». «Ваша воля…» – эхом отозвался граф и я совсем не мог понять, неужели действительно задумался Он над его предложением? Вновь повисла тишина, но теперь острая, как смертельный осколок. Я чувствовал, как напружинился Эмиль в ожидании рокового «да». Но граф лишь поднялся (я услышал, как зашелестел шёлк Его одежд) и медленно, издевательски медленно проговорил: «У вас ловкий язык, но вы совершенно упускаете из виду, что для поимки журавля мало накрыть ароматную трапезу. Нужна смелость и сноровка, чтобы затянуть силки в нужный момент». «Чего же вы тогда желаете?» – голос Эмиля дрогнул от жадного нетерпения и азарта. «Контракт. Одно маленькое пари», – голос графа был безупречно гладким. – «Если вы действительно так всесильны в этом вертепе, то сможете достать мне в трёхдневный срок одну вещицу». Он не назвал желаемого вслух, я слышал лишь шорох пергамента и скрип пера. «Это невозможно! Вы шутите, граф!?» – меня охватила ледяная дрожь. Эмиль, этот образец порочного денди, эта лощеная гадина, не боящаяся ни чёрта, ни Бога – заикался. «Ничуть», – в голосе графа прорезалось что-то неуловимое, такое, что мне холодом опалило сердце. – «Вы так страшно побледнели. Неужели эта мелочь пробудила в вашей памяти что-то… неприятное?» Вновь повисла молчание. Смятённое, бурное. Наконец Эмиль овладел собой, однако в глубине его голоса всё ещё крылась какая-то напряжённая, дрожащая нота. «Хорошо. Я согласен, граф. Но каковы мои гарантии?» Раздался шорох, шаги, тихое удивлённое восклицание. Я стиснул в пальцах бархат портьеры. Что там было? Граф вдруг почти пропел, и было в Его голосе что-то лицующее и пугающее до дрожи: «Считайте это залогом. И помните, Эмиль, у вас всего три дня». Я не написал, как чувствовал себя всю эту сцену, но да что об этом сказать? Лучше было выпить кислоты. Нутро моё разъедало чувствами самыми чёрными, о которых я в себе и не подозревал. Я вышел из-за портьеры сразу, как ушла гадина и спросил едва размыкая губы: что будет, если Эмиль сможет достать… да что бы за дрянь это ни была! Неужели Он и вправду согласится на это? «Он не принесёт», – граф стоял у кресла. Странные, серебристые одежды лишали Его пола и возраста, скрадывали очертания фигуры в таинственном тумане. Он смотрел в пустоту, тонкие Его пальцы перебирали конец косы, и было во всём этом что-то настолько потустороннее, что я ощутил инстинктивный страх разбуженного надвигающейся грозой зверя. Голос Его был давяще тих, и мне казалось, что в каждом слоге звучит раскат судьбы. – «Такие люди всегда слабы, когда трогаешь их за нутро». Вдруг Он улыбнулся мне, как-то неуловимо, один краешком губ. Подошёл близко-близко, окутывая запахом тумана (как может человек пахнуть туманом?) и хрустальных цветов. Поправил сбившийся сюртук. И вдруг протянул руку и коснулся моих губ. От смеси не растаявшего страха, сердечной дрожи и пережитой обиды у меня сбилось дыхание. «Вы прокусили губу», – я увидел, как вновь на этих безупречных, мраморных пальцах расцветают линии моей крови. In perpetuum. «Меньше беспокойтесь по пустякам, милый поэт. Идите спать», – вот что Он сказал мне. Сердце моё хочет верить, но разум восстаёт. Я знаю, скольких уже погубил язык, вовремя пустивший слух. Но что можно предпринять? На моей стороне – скромный круг людей, там – целый человеческий зверинец, охочий до чужих потрохов. Остаётся только поверить Ему, этим парадоксальным и нечеловеческим в своей силе словам, пусть бездействие и убивает меня.»