Юноша и граф

16 марта «Дни наполнены молчанием. Не звенящим и не абсолютным, конечно. Его и быть не может, ведь теперь со мною живёт живой меховой клубок, и пусть спать ему пока нравится больше всего остального, он всё же что-то неуловимо изменил в моей квартирке. Будто меньше теней в углах, а те что есть – уже не страшат, а даже как-то завораживают. Право, странно ощущать чужую, маленькую жизнь так близко. Он неизменно укладывается на меня при любой возможности, и каждое утро я просыпаюсь в шерсти. Пишу сейчас, а он вновь забрался на кровать. Пригрелся и не слазит, сколько не грози и не упрашивай. Несносный упрямец. И взгляд у него умный и ехидный-ехидный. Так похож на Него, а всё же другой. Пока не знаю, какой, но другой. У него ещё нет имени. Может, оттого он не слушается меня? Имя сакрально. Интересно, какое имя у графа? Ди – это ведь фамилия? Или приложение к титулу? Не могли же мы всё это время звать Его по имени, в самом деле! Ах, вновь я по Нему тоскую, как влюбленный мальчишка. Но Он сказал, что сам напишет мне, а пока – перевод и та самая работа. Скучать мне не приходится. Сашка был. Смурной, конечно, но куда как спокойнее. Затребовал показать руку, о которой я уже и позабыл. Размотали бинт и поразились – кожа чистая, будто и не было пореза. Сашка точно теперь уверен, что граф чернокнижник. Милый слепец, он ведь и не видел, не может знать, а я ничего не могу ему сказать! Смотрел на его хмурые брови и чувствовал какую-то особую, тоскливую нежность. Я знаю, что совсем скоро он всё поймёт и больше не придёт ко мне. Обнял его на прощание. Вновь сажусь за работу.» [Лакуна: лл. 147–149] — В оригинале рукописи вырвано три листа. Доподлинно не известно, что именно писал Альбинский, однако исследователи полагают, на основе предыдущих записей и характера разрыва бумаги, что речь шла о таинственной совместной работе с графом.] [Страница представляет собой пример исключительной графической одержимости. Единственная фраза выведена посередине листа почти литургическим почерком, всё пространство вокруг занимают наброски графа, которые автор впоследствии пытался уничтожить: заштриховать и затереть хлебным мякишем, вплоть до истончения бумаги. Исследователями (см. работы В. Д. Вернштейна и Г. Э. Гинзбург) при специальном освещении были восстановлены фрагментарные изображения, позволяющие судить о попытке Альбинского запечатлеть абсолютную, нечеловеческую красоту патрона: идеальный профиль (безукоризненно ровные линии высокой переносицы и точёного подбородка), тёмные губы (единственный акцентный элемент, выделенный густой, бархатной штриховкой; лукавая улыбка кажется вызывающе чувственной на фоне мертвенно-бледного (незакрашенного) лица), музыкальные пальцы и когти (в набросках кистей рук Альбинский достигает пика мастерства; аристократически длинные, гибкие пальцы, чьё изящество внезапно завершается хищным изгибом когтей). Исследователи до сих пор ведут споры связанные с этими изображениями: от причин неестественно-яркого (тёмного) пигмента губ до анализа «совсем не китайского» профиля. Остаётся не ясным, был ли граф действительно так совершенен, или это плод экстатического воображения поэта. Тем не менее ценность данных изображений как уникального свидетельства «взгляда изнутри» неоспорима.] «Положи меня, как печать, на сердце твое... ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность»