Юноша и граф

[Последующие записи лишены дат. Почерк пугающе изменился. Буквы клонятся в разные стороны, нажим неравномерен, много чернильных пятен. В конце страницы перо буквально продирает бумагу, а затем линия уходит вниз, прерываясь длинным неровным росчерком, предполагается, что автор выронил перо или потерял сознание.] «Перо не лежит в руке. Сколько же я не брался за него? Будто вечность прошла. Время над нами смеётся, растягивая муку в годы и сжимая наслаждение до крошечного мига. Я не хотел писать, но, видимо, призвание не пустой звук. Хоть оно, быть может… Правда, стихи у меня отвратительные. Вырвал и зачеркнул некоторые здесь написанные. Не стоит это оставлять, даже для себя. Я не могу больше вспоминать. Может, помещу их сюда и станет лучше? Кажется, все слёзы мои иссякли в первую неделю. Или это была пара дней? Я ведь действительно потерял им счёт. Разве следишь за временем, когда вырвано твоё сердце и в агонии бьётся разум. Я думал, что сойду с ума. Или убью себя. Не раз и не два за нож брался. Наверное, лучше бы довёл до конца. Но кто останется следить за Басей? Не специально ли Он поручил мне эту заботу? Сейчас мне кажется, что Он всё знал с самого начала. Неужели всё это была лишь забава? Я задаю этот вопрос ежечасно и вновь начинаю вспоминать, и чем ближе воспоминание, тем невыносимей мне становится. Вот, вновь рука дрожит. Это мерзкое тело! Ел ли я что-нибудь? Не могу вспомнить. Слова не складываются в моём сознании. Всё так путанно, всё далеко и близко, так значительно и пусто одновременно. Впрочем, разве может что-то иметь значение, кроме того, что он меня бросил? [Здесь почерк сильно дрожит и прерывается]» [Запись сделана чётким, безжизненным почерком. Последняя фраза обведена несколько раз.] «Перечитывал свои старые записи. Боже, сколько же во мне было самомнения! Думал о всём так плоско и примитивно, что до тошноты. Я действительно его не достоин. Нет, не так. Не в достоинстве дело. Граф, Ди – Он совсем из другой материи, чувствовалось это с самого начала. Он не человек, теперь я уверен в этом точно. Но кто?» «Я опять вспоминаю тот день и вечер, когда он позволил мне сблизиться так, как ни с кем ещё не было у меня. Я пришёл, ожидая чужого бесовского триумфа, а нашёл тёмно мерцающий взгляд и их. Мои золотые часы. Золото, безупречный механизм, резная крышка – граф рассматривал их, не касаясь. Он сказал: «Ваш отец отбыл в своё имение. Вам не приходило письмо?» Он сказал: «Вы знаете, что Эмиль пропал?» Он сказал: «Не бледнейте, поэт. Если хотите знать, я лично ничего не сделал этому человеку». Он смотрел на меня, и я больше не мог. Я бросился на колени, пал перед тем, кого любил, обожал, боготворил. Тем, кто спас меня от позора, от клетки, от безумия. Господи, я ведь целовал тогда эти руки, эти божественные руки! Покрывал их бесчётными, горькими от слёз поцелуями и говорил, много и бессвязно. О том, что не верил до конца, о том, что боялся, о том, наконец, что люблю Его. Он не отстранялся. А потом мягко накрыл мою голову ладонью, как отец блудного сына. Я помню эту лёгкую прохладную тяжесть, я помню каждое Его слово! «Полноте, поэт. Мне достаточно вашей боли». И я вдруг как очнулся и осознал, что лицо моё покраснело от безудержных рыданий, тело почти прижимается к стройному бедру, а губы припали к излучине запястья. Мне вмиг стало так стыдно, так страшно, так жарко и невозможно смотреть на Него, что я, вздрогнув, опустил голову. Но всё изменилось. Сердце моё воспрянуло, а кровь пробудилась, завладев взглядом. Я видел теперь Его узкие, голые стопы и стройный силуэт лодыжек, скрытых подолом и сердце моё сбивалось с ритма, стучало не в такт постыдно сжимающемуся нутру. Я вдруг с ужасом осознал, что теперь Он точно всё знает и, возможно, выставит вон за оскорбление. Но нет. Он вновь заговорил со мной, негромко, сладко и так обволакивающе-мурчаще, что [зачёркнуто]. Ладони Его властно подняли моё лицо. «Скажите, милый поэт, о чём вы сейчас думаете?» О чём я думал? О, о чём я думал! «Вы так искренне хотите принадлежать». Холодная рука легка мне на шею и от этого жёсткого, собственнического прикосновения меня выгнуло дугой. «Чувствительность самца в гон. Восхитительно», – и глаза, тёмно-золотые, тягучие омуты, взирающие на меня с любопытством первоисследователя. «Скажите мне, милый поэт», – я весь был охвачен огнём. – [зачёркнуто]. Я видел Его вышитый пояс, складкой залёгший на изгибе бедра. Я выдохнул да. Он резко поднял меня с пола, подтолкнул к столу. Было, всё это действительно было! Он был властителем, хозяином, учёным. Он изучал меня как музыкальный инструмент. Я помню каждое прикосновение, каждый обжигающий узор на коже. Я помню все запахи и звуки. Я помню каждую беглую, торжествующую улыбку, когда Его касание лишало меня дыхания или выпускало стон из сомкнутых губ. Я помню, как Он внезапно потянулся к застёжкам своего платья. Как змея, выползающая из чешуи, Он выкрутился из шёлка, оставшись лишь в тонких, как лист бумаги, одеждах. Потом избавился от ленты, держащей волосы и тёмный каскад чернильных прядей растёкся по плечам. Закатный свет облил его силуэт свежей кровью, вычертил чёрными тенями лицо. Прекрасный. Божественный. Дьявольский. Нечеловеческий. Он был так безупречен, что я забывал про своё уродство. Я хотел служить Ему, я хотел быть Его, я хотел Его. Каждую секунду той ночи я помню отчётливо и вместе с тем неуловимо, как сон. И тугой гладкий шёлк, липнущий к коже, и мерцающие, сладострастно-кровавые тени, залегающие в углах, и шорохи, и это всепоглотительное любопытство, и бесстыдную откровенность ласк, и власть тихого слова, и короткие сухие поцелуи на ломких моих изгибах, и мягкую гладкую кожу под пальцами, и ритм сердца, бьющийся в унисон, и один-единственный Его выдох, и отброшенная назад голова, и перехваченая на пути к волосам рука, и ослепление, одурение близостью, и измученная нега после. Это ведь всё было. И я впервые в жизни своей был так беззаботно счастлив, что каждая клетка разнеженного моего тела пела. [Зачёркнуто: «Ввёл меня в дом пира, и знамя его надо мною… Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви»]. Я заснул как младенец, под ласковыми руками, перебирающими мои волосы и сон мой был столь тёпл и глубок, как не был уже многие годы. Пишу, вспоминаю, и отголосок этой страсти, и эхо нежности отзываются в сердце, и я вновь плачу. За что же такая жестокость [текст надломано обрывается]» [Текст лишен всякой структуры. Буквы наслаиваются друг на друга, на полях видны следы воска от свечи и отпечатки пальцев в графитовой пыли (результат ночных попыток зарисовать Графа). На фразе «мне Он, Он нужен!» нажим пера таков, что на следующей странице остался глубокий рельефный оттиск. В тексте много размытых пятен – вероятно, следы слез или воды, которой автор пытался привести себя в чувство.] «Я не могу. Я исчеркал все листы, пытаясь зарисовать Его профиль. Сейчас тихо, безлунно. Если не спать ночью, то в чаду свечи на мгновение вижу Его силуэт. Я караулю эти видения на грани яви с отчаянностью зверя. Порой даже успеваю поймать блеск Его взгляда или улыбку. И вещи. Совсем немного, то, что Он подарил мне: анемона, стихи, гребень, Бася. Я их целую как святыни. Припадаю в надежде хоть тень запаха, Его запаха уловить. И раньше, до всего, я так делал, только не писал, потому что стыдился. Но чего стыдиться теперь? Я эти стихи наизусть знаю, я каждую жилку цветка изучил. Предметы эти известны, мне не предметы нужны – мне Он, Он нужен! Я ведь и взаправду всё это… Господи, да ведь я сумасшедший, действительно сумасшедший. Я даже бинт сохранил, я себя касаюсь только там, где руки Его были. Я каждое Его проявление, каждую метку на жизни своей храню с галочьим остервенением. Я всё бы отдал, лишь бы увидеть ещё раз. Жизнь, смерть, душу. Хоть раз.»