Юноша и граф

[Почерк разительно отличается от всего дневника. Он лишен наклона, буквы стоят отдельно, как надгробные знаки. Экспертиза подтвердила наличие огромного количества водяных разводов, вызванных воздействием слёз. Почти полное отсутствие связей между буквами свидетельствует о том, что автор писал, механически выводя каждый знак, находясь в состоянии глубочайшей прострации или «оцепенения горя».] «Мне надо было понять, что всё кончено, но я был так ослеплён нашей близостью что видел только странность там, где начинался конец. Он разбудил меня, без лишних слов приказав собираться. Я было потянулся к нему, но Он ужом выскользнул из кровати, оставив меня в полнейшей растерянности. Луна косо бросала ледяные тени, делая комнату призраком. В каком-то слепом порыве, желая увериться в реальности, я зарылся носом в простыни. От атласа пахло моим телом, холодом и теми самыми цветами, которыми всегда пах Он. Странная, фантасмагорическая смесь. Как и всё, что происходило в эту ночь. «Европа» спала, и наши шаги глухо скрадывались бесконечными коврами. Во дворе уже стояла готовая карета. Я не знал, куда и зачем мы направляемся. Так было нужно – и я молча следовал за графом. Закованный в чернильный шёлк и бесстрастный, как Луна – никогда ещё не было между нами такого расстояния. Я ощущал его всем своим естеством: невидимое и непреодолимое, не дающее протянуть руку и вымолвить хоть слово. Минул жёсткий свет фонарей, сменился хлёсткий стук мостовой на глухие вздохи земли. Я понял, что мы выехали за город. Этот немой, бесконечно долгий путь, без единой мысли, отдающийся смутной тревогой в груди. Я… [чернила смазаны до единого, абсолютно нечитаемого пятна]. ...и этот берег, залитый туманом. Никогда не видел такой плотной, клубящейся завесы. Я терял его очертания, хотя стоял совсем близко. С каждою секундой этот холод, эта гнетущая, мертвая тишина, становились невыносимее. Какой-то инстинктивный, животный страх перед ночью, тишиной, одиночеством овладевал мною. Я, не сдержавшись, потянулся к его руке, но он отступил на шаг, почти растаяв в бесконечной белизне. [Текст не читаем]...человек» – Он испугал меня этими неживыми словами. И я стоял недвижимо, смотрел, сотрясаясь от ужаса. Завеса начинала клубится, густеть, изменяться. Я начал видеть [слова смазаны так, что их невозможно прочитать]. Можно ли сохранить разум, узрев [слова смазаны]. Всё это время [далее вся страница смазана]. Я очнулся разом. Вдруг. Уперевшись взглядом в потолок своей каморки. На миг решил, что всё это мне приснилось, от и до. А потом поднял руку и увидел на ней этот след. Контракт рассыпался в прах, стоило мне взять его в руки. Бася испуганно метался под ногами и расцарапал мне руки, когда я попытался его коснуться. Бежал до «Европы» сумасшедшим, чтобы узнать, что уже сутки Тебя здесь нет. Ты, должно быть, смеялся. Почему же, почему из всех людей Твой взгляд упал на меня? Зачем Ты подарил мне мир, с которым я не смог справиться и без которого уже не смогу жить? За что Ты был так ласков ко мне, чтобы потом исчезнуть в один день, не оставив следа? Ты сказал – не искать Тебя, Ты сказал что я не пойму, но тогда зачем затеял Ты всё это? Как могу я теперь забыть нечеловеческую природу бытия, что Ты явил? Как могу жить как прежде, узнав Тебя и лишившись? Как я могу оставить Тебя – свою любовь, своё божество?» [Записи выполнены с пугающей нестабильностью. Почерк лихорадочный, «рваный»; буквы не просто «пляшут», они распадаются на отдельные штрихи. Нажим пера колеблется от едва заметного касания до глубоких борозд, прорывающих бумагу. Исследователи отмечают полное отсутствие полей и хаотичное расположение строк, что характерно для письма в состоянии сенсорной депривации или тяжелого пост-гипнотического шока.] «Я не стирал эти записи. Господи, я действительно схожу ума. Я не могу вспомнить, что видел. Я знаю, что помнил, знаю. Я писал вчерашней ночью. Но не помню, совсем ничего не помню. Только туман, только его. Только одно голое чувство – и ничего.» [На последней строчке высохшее влажное пятно, размывшее буквы до призрачности. Текстологи единодушны в том, что это след от слезы, упавшей на бумагу в момент написания.] «Не могу. Больше не могу. Он ушёл, унеся с собой всё, что имело для меня значение. Больше не имеет смысла. P.S. Отправил Саше записку, Бася заслуживает лучшего хозяина. P.S.2. Саша, родной, если ты это прочитаешь – прости меня, сумасшедшего дурака.»