Струны.

Джонатан чувствовал себя так, словно его поместили под микроскоп. Сидеть на коленях у Эдди было невыносимо — он постоянно ёрзал, пытаясь создать хотя бы призрачную дистанцию, но в тесном пространстве трейлера это лишь усиливало трение ткани их джинсов и жар, исходящий от Мансона. Под действием стимулятора каждое касание рук Эдди, которые теперь бесцеремонно скользили с талии вниз, к бедрам, и периодически забирались под край рубашки, ощущалось как высоковольтный разряд. — Нам нужно составить лист персонажа, — прошептал Эдди, и его пальцы коснулись ребер Джонатана, заставляя того вздрогнуть. — Что тебе нравится? Джонатан сглотнул, чувствуя, как стимулятор начинает мягко пульсировать в висках, делая звуки ярче, а кожу — чувствительнее. — В плане? — выдавил он, избегая прямого взгляда. — Я не... я не понимаю вопроса. Эдди негромко рассмеялся, и эта вибрация отозвалась в теле шатена мелкой дрожью. — Не прикидывайся дураком, Байерс. Ты пришел сюда не за чаем. Что тебе нравится в постели? Джонатан замялся, его пальцы судорожно вцепились в собственные колени. В голове всплыли обрывки его скудного опыта: неловкие, поспешные свидания, где он больше думал о том, как бы поскорее уйти в свою проявочную, чем о партнерше. Всё это было серым, механическим и лишенным всякого смысла. — Наверное... как у всех? — пробормотал он. — Ничего особенного. Просто... — «Как у всех» здесь не существует, — отрезал Эдди, и его голос стал на октаву ниже. — Давай конкретнее. Боль. Как ты относишься к ударам? Хлестким, резким, которые выбивают из тебя дурь и мысли о мамочке? Когда металлист произнес слово «удары», в мозгу Джонатана что-то коротнуло. Химия в крови мгновенно вытащила из глубин памяти то, что он годами пытался запереть в проявочной. Он почти физически почувствовал огрубевшие кулаки Лонни, впечатывающиеся в худой бок или скулу, выбивающие воздух и остатки детской гордости. Это была тупая, ненавистная боль, не имеющая ничего общего с удовольствием. Для него удар всегда означал крушение, а не игру. Он замотал головой раньше, чем успел подобрать слова — резко, почти испуганно, будто хотел стряхнуть саму мысль. — Может, укусы? Тебе нравится, когда на твоей коже оставляют метки, которые не проходят неделями? Джонатан на мгновение замер. В памяти всплыли бесконечные ночи, когда тревога за маму или Уилла становилась настолько острой, что он до крови кусал собственные губы, предплечья или костяшки пальцев, просто чтобы физическая боль вытеснила ментальный ад. Это было его единственное заземление. — Наверное... укусы, — прошептал он и, сам того не замечая, судорожно прикусил нижнюю губу. Мансон проследил за этим жестом хищным взглядом, и на его губах расплылась торжествующая улыбка. Он заметил. Он зафиксировал эту слабость. — А связывание? — голос Эдди стал вкрадчивым, а его ладони спустились к запястьям Джонатана, медленно оглаживая их. — Хочешь, чтобы твои руки перестали тебе принадлежать? Чтобы ответственность за каждое твое движение перешла ко мне? В голове Байерса эта идея звучала как абсолютная дикость. Разве люди могли получать удовольствие от того, что их накрепко свяжут веревкой, лишая возможности даже закрыть лицо руками? Это пугало его до тошноты, но где-то глубоко внутри — там, где жил вечно уставший от ответственности подросток — эта мысль отозвалась странным облегчением. Он чуть замялся, будто вопрос зацепил где-то глубже, чем ожидалось. Плечи едва заметно поднялись и тут же опустились — неуверенное, почти детское пожатие, без попытки выглядеть убедительно. — Помни, Байерс... несмотря на то, чем мы будем заниматься... У тебя будет возможность остановить всё, — Эдди на секунду замолчал, его взгляд лихорадочно заметался по трейлеру в поисках символа, который бы Джонатан ассоциировал именно с ним. Глаза Мансона зацепились за тяжелый двадцатигранник, лежащий на столешнице среди рассыпанных медиаторов. — Кубик, — произнес Эдди, бережно перехватывая ладонь Джонатана своей. — Это твое стоп-слово. Скажешь «кубик», когда тебе станет невыносимо — в плохом смысле этого слова. И я остановлюсь. — Кубик, — повторил Эдди, и его голос прозвучал необычайно серьезно, пробиваясь сквозь нарастающий гул в ушах Джонатана. Мансон обхватил лицо Байерса ладонями, заставляя того смотреть прямо на себя. Он видел, как зрачки парня дрожат, затопленные веществом, как он уплывает в свои внутренние лабиринты. — Посмотри на меня, Джон-Би. Не смей отключаться раньше времени. Повтори это слово. Сейчас. Джонатан сглотнул, чувствуя, как язык становится неповоротливым, а во рту пересыхает. — Ку... кубик, — выдохнул он, и это слово показалось ему единственным твердым предметом в этом шатком, меняющемся мире трейлера. — Еще раз. Четко, — потребовал Эдди, не ослабляя хватки. — Чтобы я знал, что ты меня слышишь. — Кубик, — уже тверже произнес Джонатан. Эдди удовлетворенно кивнул и медленно убрал руки, оставляя на бледных щеках Байерса горящие отпечатки своих пальцев. Разогрев начался не с прикосновений, а с резкого изменения плотности воздуха в трейлере. Афродизиак в крови Джонатана окончательно вступил в свои права: зрение стало избирательным, фокусируясь на странных деталях. Его взгляд зацепился за гитарные струны, небрежно брошенные на столешнице рядом с инструментами. Тонкие, стальные, они поблескивали в красном свете лампы. Он отстраненно подумал, что Мансон, должно быть, просто менял их на своей гитаре перед его приходом. Обычное дело для музыканта. Он еще не знал, что в этом сценарии у каждой вещи — своя зловещая роль. Эдди медленно потянулся к пуговицам рубашки фотографа. Его пальцы двигались с пугающей, почти хирургической уверенностью. Байерс, чье сознание плыло в тумане, попытался помочь — его руки, ставшие рассеянными и тяжелыми, тоже потянулись к застежкам. Он задевал пальцы Эдди, путался в ткани, чувствуя, как мир вокруг схлопывается до размера этой маленькой комнаты. — Нам нужно определиться с ролями, фотограф... — прошептал Эдди, и его голос стал вкрадчивым, обволакивающим. — Как мне тебя называть? У нас ведь особенный сеанс. Джонатан замер, едва заметно мотая головой. Мысли ворочались в голове медленно, как в густом сиропе. — Прозвища? Для чего... — выдохнул он, чувствуя, как жар приливает к лицу. — По имени, как же еще, Мансон? Просто называй по имени. Эдди усмехнулся — хищно, торжествующе. Он одним резким движением скинул рубашку Джонатана на пол. Байерс мельком проводил её взглядом: светлая ткань жалобно скомкалась на грязном линолеуме. «Испачкается же...» — пронеслась в голове нелепая мысль, но тут же исчезла, когда Мансон заговорил. — «По имени» здесь не работает, Байерс. Здесь другие правила, — Эдди схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои расширенные, безумные зрачки. — Я ставлю свое условие. Мой первый взнос в нашу сделку. Он наклонился к самому уху Джонатана, и его шепот прозвучал как приговор: — Я хочу, чтобы ты называл меня папочкой. Это слово ударило по Байерсу с силой физического снаряда, мгновенно пробив брешь в его одурманенном мозгу. В ноздри ударил фантомный, тошнотворный запах Лонни — смесь перегара, дешёвого табака и застарелой злобы. Перед глазами всплыли его мутные глаза и поганый, грязный рот, изрыгающий проклятия и клеймящий сына как педиком. Его прошила ледяная судорога. На мгновение он снова оказался в том душном, темном багажнике отцовской тачки, куда Лонни запихал его, чтобы проучить. То, что Эдди только что избавил его от рубашки, оставив беззащитным и обнаженным по пояс, парадоксально усилило это сходство, заставляя Байерса сжаться от первобытного ужаса. Лицо Джонатана исказилось в гримасе отвращения, он физически почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Нет... Я не могу... — прохрипел он, пытаясь отстраниться, но спина уперлась в холодный край стола. — Это же... извращение. Мансон, ты больной? Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Эдди ничуть не задели эти слова. Напротив, в его взгляде вспыхнул азарт. То, что Байерс так отчаянно сопротивлялся, так искренне ненавидел саму мысль об этой роли, только подстегнуло его интерес. Это был вызов, который Мастер Подземелий принял с хищным восторгом. — Больной, значит? — Эдди наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его голос вибрировал от опасной уверенности. — Слушай меня внимательно, Байерс. Это не просьба. Здесь я пишу правила, и я не позволю твоему старику диктовать их нам. Он резко, до боли, сжал бедра шатена в своих ладонях, фиксируя его на месте, не давая даже шанса соскользнуть. Его кольца холодили кожу, а пальцы впивались в мышцы с пугающей силой. — Я выбью его из твоей головы, — пообещал Эдди, и его рука медленно скользнула выше, к самому краю джинсов Джонатана. — Но сначала ты усвоишь урок покорности. Не смей мне отказывать. Мансон не стал уговаривать. Он перешел к силовому переписыванию памяти Джонатана. Его рука, только что сжимавшая бедро, резко метнулась к шее Байерса, фиксируя его голову, а зубы с животной жадностью впились в тонкую кожу у основания плеча. Это не было похоже на фантазии Джонатана о заземляющей боли. Реальность оказалась грязной и невыносимо острой. Эдди кусал глубоко, намеренно долго, чувствуя, как под его челюстью бешено колотится пульс напуганного парня. Джонатан задохнулся. Из его груди вырвался надрывный, судорожный всхлип, который чуть не стал полноценным криком. Он вцепился пальцами в плечи Эдди, его зрачки затопили радужку, а мир перед глазами вспыхнул багровыми пятнами. Когда Эдди наконец отстранился, слизывая капельку крови с отметины, Джонатан лишь загнанно дышал, не в силах даже сглотнуть. Его тело, подогретое стимулятором, пульсировало от шока. Мансон не дал ему прийти в себя. Он спустился ниже, и звук расстегиваемой ширинки джинсов в тишине трейлера прозвучал как выстрел. Эдди действовал мучительно медленно, намеренно затягивая унижение. Он стянул деним с узких бедер Джонатана, оставляя его в одних боксерах, абсолютно беззащитным и выставленным на позор в этом приглушённом свете. — Ты слишком много думаешь, Байерс. Пора выключить твой мозг, — Эдди резко приблизился. Эдди занес руку. Первый удар. Второй. Джонатан вскрикнул, его тело непроизвольно дернулось вперед. Под действием стимулятора боль не была тупой — она была бритвенно-острой, как электрический разряд, прошивающий бедро насквозь. Кожа мгновенно вспыхнула алым, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. — Скажи это, Джонатан! Признай! — рычал Мансон, не давая ему ни секунды передышки. Третий. Четвертый. Пятый. Слёзы хлынули ручьем, обжигая щеки. Байерс уже не просто всхлипывал — он загнанно выл, его пальцы судорожно впивались в обивку дивана, обдирая ногти. Каждое новое касание ладони Эдди ощущалось как удар молотом по открытому нерву. — Хватит! Умоляю... Эдди, остановись! Всё! — кричал он, задыхаясь от собственной слюны и паники. В его мозгу, охваченном пожаром боли, наступила черная дыра. Он отчаянно пытался нащупать то самое спасительное слово, которое они обсуждали всего несколько минут назад. Но оно просто стерлось, вытесненное первобытным страхом перед этой грубой силой. Джонатан метнул пылающий, полубезумный взгляд на стол в надежде увидеть подсказку. Но ракурс с дивана был беспощаден: куча банок из-под газировки, зловеще блестящие гитарные струны и белый порошок в пластике полностью перекрыли вид на заветный двадцатигранник. Стоп-слово было потеряно. Шестой удар. Самый тяжелый. Джонатан едва не соскользнул с чужих ног, его тело обмякло, лишенное воли. — Нет... пожалуйста... — прошептал он, и на седьмом ударе, когда боль стала невыносимой, выходящей за грани человеческого терпения, он окончательно сдался. — ПАПОЧКА! — выкрикнул он, и этот звук был полон такой отчаянной, сокрушительной боли, что металлист замер мгновенно. Мансон тяжело дышал, его ладонь, занесенная для восьмого удара, мелко дрожала. Он посмотрел на измученное, залитое слезами лицо Джонатана и понял страшную вещь: Байерс забыл стоп-слово. Он выкрикнул «папочку» не как признание, а как последнюю попытку остановить экзекуцию. Эдди отбросил маску доминанта. Его лицо исказилось от внезапного осознания того, насколько опасно продолжать это. Он одним рывком притянул дрожащего Джонатана к себе, баюкая его голову на своем плече. — Тс-с... Всё. Я здесь. Папочка здесь, малыш... Прости меня... — шептал Эдди, и в его голосе больше не было азарта, только пугающая, человеческая тревога. — Мы прекратили. Этот момент стал для Джонатана самым болезненным — и дело было уже не в ударах. Когда Эдди сменил ярость на почти пугающую нежность, прижимая его к себе и баюкая, как ребенка, Байерса накрыла удушающая, горькая волна вины. Он уткнулся лицом в жесткую ткань футболки Эдди, всхлипывая уже не от боли, а от осознания собственного ничтожества. «Даже здесь... даже в этом извращении я бесполезен», — билось в его голове. Он не смог выдержать и десяти минут, он забыл слово, он сорвался на крик, который выпотрошил его душу. Он подвел Эдди. Но Мансон не был разочарован. Напротив, он прижимал его к себе с такой силой, будто пытался срастить разломанные части Джонатана воедино. Эдди прекрасно знал, кто такой Лонни Байерс. В этом богом забытом трейлер-парке, где они были почти соседями, репутация Лонни была грязным шлейфом, который тянулся за ним повсюду. Эдди видел его — вечно пьяного, злого на весь мир, и он прекрасно понимал, какой след этот человек оставил на своих детях и бывшей жене. Он не ждал от Джонатана «профессионализма». Он ждал именно этой искренности. — Я... я могу... — выдохнул фотограф, едва шевеля губами. — Не останавливайся. Я хочу... продолжить. Только не это слово... пока не надо. Пожалуйста. Джонатан дал зеленый свет. Это был акт высшего доверия — позволить Эдди вернуться в «игру» после того, как тот увидел его полный крах. Он не решался повторить странное слово осознанно; это слово вылетело из него как предсмертный хрип, и теперь он боялся его веса. Этот момент стал переломным. Эдди понял: абстрактные игровые кости в голове перегруженного Джонатана рассыпались в прах. Ему нужен был якорь, вплавленный в саму его личность. — Кубик отменяется, слышишь? — Эдди схватил Джонатана за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. — Твое новое слово — «Камера». Понял меня? Повтори. — Ка... мера... — выдохнул Джонатан, и это слово отозвалось в нем привычным щелчком затвора, принося секундное отрезвление. Эдди медленно повалил его на спину. Джонатан, не выдержав этого прямого, хищного взгляда, закрыл лицо ладонями, пытаясь спрятаться от собственного позора. Его тело выгнулось, когда брюнет прижался губами к его животу — туда, где кожа была наиболее бледной и тонкой. Резкий, глубокий укус. Джонатан задохнулся, его пальцы судорожно впились в собственные волосы. Это была не просто боль — а электрический разряд, прошивающий всё тело от паха до затылка. Он мелко дрожал, захлебываясь рваными вдохами, пока Эдди медленно клеймил его живот, оставляя багровую, пульсирующую печать своего присутствия. И именно в этот момент, пока Байерс был ослеплен болью и закрывал лицо, Эдди потянулся к столу. Гитарные струны. Тонкая сталь холодно звякнула, когда Мансон перехватил запястья Джонатана, убирая их от лица. Эдди рывком перевернул его, заставляя уткнуться лицом в подушку лишь на секунду, чтобы успеть свести запястья за спиной. Скрип кожи о металл. Тонкие гитарные струны впились в бледную кожу Джонатана, стягивая руки в жесткий, неподатливый замок. Когда он снова перевернул его на спину, фотограф вскрикнул — его собственный вес теперь давил на связанные кисти, заставляя сталь врезаться в плоть до красных полос. — Стой так... Не смей падать, — прошептал Эдди, и в его голосе прорезалась пугающая сосредоточенность. Джонатан судорожно выдохнул, опираясь на локти. Его мышцы дрожали от перенапряжения под действием стимулятора, спина выгнулась дугой, подставляя под красный свет лампы всё его беззащитное тело. Он был в одних боксерах — Эдди уже давно избавил его от джинсов, оставив лишь тонкую преграду ткани. Мансон не стал бить. Он медленно, с пугающей силой сжал его бедра в ладонях. Это не был удар — это были тиски. Пальцы Эдди впивались в мягкую кожу внутренней стороны бедра, находя те самые точки, где боль мгновенно превращалась в ослепляющее, позорное возбуждение. — А-а-грх... — Джонатан закинул голову назад, его кадык судорожно дернулся. Из-за вещества в крови это давление ощущалось как медленное дробление костей, смешанное с жаром. Эдди не отпускал. Он сжимал всё сильнее, чувствуя, как мышцы Джонатана под его пальцами каменеют, а затем начинают мелко вибрировать. Джонатан всхлипнул, пытаясь удержаться на локтях. Боль в запястьях под спиной становилась тупой и пульсирующей, струны впивались в плоть, а ладони Эдди на бедрах выжигали всё его сопротивление. Его менталка окончательно поплыла: он больше не понимал, где кончается его тело и начинается власть Мансона. — Я... я больше не могу... — выдохнул он, но в его голосе не было требования остановиться. Это была мольба зафиксировать этот момент, чтобы он никогда не кончался. — Можешь. Ты — Байерс, ты вынесешь всё, — Эдди резко переместил ладони выше, к самому краю боксеров, и его пальцы снова сомкнулись в безжалостных тисках. — Скажи мне, что ты чувствуешь? Скажи: «Папочка, мне больно». Скажи это, и я, может быть, ослаблю хватку. Это был поединок воли, где ставкой была последняя крупица гордости Байерса. Он чувствовал, как мышцы плеч и предплечий горят от статического напряжения, пока он опирался на локти, не давая собственному весу окончательно раздавить запястья о жесткий матрас. Сталь гитарных струн под спиной пульсировала, вгрызаясь в плоть, но он упрямо сжимал челюсти. Его генетика сопротивлялась до последнего. Даже в этом дурмане, даже когда тиски ладоней Эдди на внутренней стороне бедер выжигали остатки сознания, он не хотел давать Мансону эту легкую победу. Он будет терпеть. Он будет задыхаться, глотать слезы, чувствовать, как немеют кисти, но не пойдет на поводу у этого издевательского приказа. Эдди видел это упрямство. Он видел, как дрожат локти Джонатана, как вздулись вены на его шее, и это сопротивление вызывало у него почти религиозный восторг. — Думаешь, если промолчишь, то сохранишь контроль? Нет, малыш. Ты просто делаешь финал слаще. — прошептал Эдди, и в его глазах вспыхнул опасный, торжествующий огонек. Мансон медленно, с садистской неторопливостью, переместил одну ладонь с бедра выше. Когда его рука накрыла возбуждение Джонатана прямо через тонкую ткань боксеров, Байерса прошило током. Это было слишком — контраст между режущей болью стали за спиной, тисками на бедрах и этим внезапным теплом в самом центре его существа выбил из него весь воздух. Предел был достигнут. Система Джонатана, перегруженная стимулятором и физическим истощением, окончательно дала сбой. Он больше не мог держать эту оборону. — Па... почка... — выдохнул он, и на этот раз голос не дрожал от отчаяния, это было осознанное признание поражения. — Папочка, пожалуйста... мне больно... Глаза Эдди загорелись — это был чистый, первобытный триумф Мастера, чей игрок наконец-то принял свою роль. Он оценил эту жертву. — Умница... Мой золотой мальчик... — Эдди мгновенно сменил жесткость на нежность. Он не убрал руку, но перестал давить. Другой рукой он нырнул под спину Джонатана, находя впившиеся в кожу струны. Он начал медленно растягивать узлы, ослабляя хватку металла. Он дал Байерсу ту самую необходимую слабину, чтобы тот смог наконец расслабиться и лечь ровно, не чувствуя, как сталь режет сухожилия. Джонатан рухнул на матрас, его локти подкосились, и он издал долгий, прерывистый выдох облегчения. Он лежал на своих связанных руках, но теперь это была не пытка, а лишь тяжелое, напоминающее о хозяине давление. Его грудь прерывисто вздымалась. Руки за спиной всё еще были стянуты сталью, но теперь, когда Эдди ослабил узлы, это ощущалось не как пытка, а как крепкие объятия. Похвала Эдди звенела в его ушах, вытесняя шум стимулятора. Мансон не стал медлить с наградой. Он медленно, с почти ритуальной неторопливостью, стянул с Байерса боксеры, оставляя его полностью обнаженным. Его беззащитность была абсолютной. Он был связан, помечен укусами и полностью открыт взгляду Мансона. Он потянулся к столу и взял медиатор — жесткий, с острыми краями. Одной рукой Эдди властно накрыл член Джонатана, начиная медленно, с пугающим знанием дела ласкать его, доводя до грани. Параллельно с этим он прижал край медиатора к внутренней стороне бедра Джонатана. — Папочка хочет видеть твою покорность, — выдохнул Эдди. Он начал вести медиатором по нежной коже, с нажимом, оставляя яркие, тонкие красные полосы. Джонатан метался головой по подушке, его связанные руки судорожно сжимались за спиной. Красные полосы на бедрах горели, рука Эдди вела его к финалу, а слова «золотой мальчик» продолжали пульсировать в мозгу, заставляя его жаждать этого истязания. Он был инструментом, и Мансон выжимал из него самую высокую, самую чистую ноту боли и страсти. — Папочка... пожалуйста... закончи это... — взмолился Джонатан, окончательно теряя связь с реальностью. — Я... я всё сделаю! Эдди мгновенно отбросил медиатор — пластик негромко щелкнул о деревянную столешницу. Его движения стали резкими, лишенными прежней медлительности. Он перехватил Джонатана под мышки, рывком поднимая его обмякшее, дрожащее тело. Из-за связанных за спиной рук Джонатан не мог восстановить равновесие и буквально рухнул грудью на колени Эдди, когда тот снова сел. Это было положение предельной уязвимости: Байерс лежал животом на бедрах Мансона, его израненная спина и ягодицы были подставлены под приглушенный свет лампы, а связанные руки тяжело давили на поясницу. Он потянулся к карману джинсов и достал свою черную бандану. Ткань пахла дорожной пылью и металлом. Эдди приподнял голову Джонатана за волосы, заставляя того на мгновение встретиться с ним взглядом — мутным, затопленным веществом и покорностью. Эдди аккуратно, но плотно завязал глаза Джонатана. Мир для шатена мгновенно схлопнулся. Свет исчез, осталась лишь плотная тьма, в которой каждый звук и каждое прикосновение стали оглушительными. Без зрения его чувствительность выкрутилась на максимум: он слышал свое бешеное сердце, скрип кожи жилета Эдди и его тяжелое дыхание. — Ты сказал, что сделаешь всё, малыш... — голос Эдди раздался сверху, вибрирующий и низкий. — Пора доказать свою ценность. Папочка хочет, чтобы ты поработал. Красиво и послушно. Джонатан услышал звук расстегиваемой молнии. В этой тьме он был оглушительным, как камнепад. Он оцепенел, чувствуя, как к лицу приливает кровь — от стыда, от страха и от дикого, позорного предвкушения. — Нащупай меня, Байерс. Только губами, — скомандовал Эдди, и его ладонь легла на затылок Джонатана, направляя его голову. Джонатан стоял на коленях, чувствуя, как ковролин трейлера впивается в кожу. Без опоры на руки его тело постоянно покачивалось, и единственный способ сохранить равновесие — это податься вперед, к теплу Эдди под его крепкой хваткой. — Начинай, Джонатан... — голос сверху был низким, почти лишенным театральности. — Покажи мне, какой ты старательный мальчик. Первое касание было неумелым, почти детским. Джонатан ткнулся носом в горячую кожу, его губы дрожали, едва задевая цель. Он не знал, что делать, его опыт был слишком стерильным для этой извращенной реальности. Он замер, боясь сделать лишнее движение, и в этот момент рука Эдди жестко зарылась в его волосы. Его губы исследовали текстуру кожи, жар, пульсацию. Он двигался рвано, пытаясь удержать баланс, чувствуя, как сталь на запястьях за спиной натягивается, когда он тянется выше. Мышцы бедер горели от напряжения, но похвала Эдди — тихое, гортанное «умница» — действовало как топливо. Он начал стараться. С тем самым отчаянным рвением хорошего мальчика, который хочет закрыть этот экзамен на «отлично». Джонатан чувствовал, как Мансон напрягается под его губами, как его пальцы до боли сжимают затылок, направляя, требуя большего. — Ты... ты даже не представляешь, как это выглядит сверху, — Эдди резко выдохнул, его таз непроизвольно подался навстречу. — Ты такой грязный, Джонатан... Слово ударило Байерса наотмашь, прошивая насквозь. В голове мгновенно всплыли старые триггеры: грязь Лонни, гниль трейлер-парка, ощущение собственной испорченности, которую он годами пытался отмыть в проявочной. А сейчас эта грязь была у него на языке — буквально, во вкусе чужой кожи и пота. Тело непроизвольно напряглось. Эдди мгновенно почувствовал эту перемену. Он запустил пальцы глубже в волосы Джонатана, мягко, почти успокаивающе оглаживая его затылок, но при этом не давая отстраниться. — Тише... Не смей закрываться от меня, — прошептал Эдди, и в его голосе прорезалась та самая вязкая, порочная нежность. — Ты такой грязный, как нравится мне. Слышишь? Самая правильная вещь в этом городе. Мансон резко сменил темп. Его рука на затылке Джонатана стала жестким рычагом, задающим ритм. Он начал вбиваться глубже, заставляя Джонатана захлебываться воздухом и собственными всхлипами. Байерс стоял на коленях, его вывернутые за спиной руки судорожно сжимались, сталь струн впивалась в запястья, а лодыжки горели от напряжения. Джонатан чувствовал, как Эдди заполняет его пространство, как его слова легализуют всё то темное, что Байерс прятал внутри. Если Эдди это нравится — значит, это не порок. Он перестал бороться со стыдом. Под банданой его глаза закатились, а разум полностью сдался этому ритму. Он больше не боялся быть грязным — он хотел быть таким для Эдди. Он старался еще сильнее, игнорируя боль в челюсти и затекшие ноги, полностью растворяясь в этом акте поглощения. — Принимай всё, до последней капли... — прохрипел Мансон, а его захват стал жёстче. Чужой оргазм ударил в самое горло Джонатана — горячий, с той самой характерной горечью, которую афродизиак выкрутил до предела. Он задохнулся, его кадык судорожно дернулся под кожей, он послушно сглатывал, чувствуя, как Эдди тяжело дышит. Эдди осторожно переместил обмякшее тело Джонатана на диван. Байерс, чьи руки всё еще были скованы сталью за спиной, нелепо завалился на бок, пока Мансон не выправил его, уложив на спину. В наступившей тишине трейлера отчетливо слышался только влажный щелчок открываемой тубы с лубрикантом. — Тише, мой золотой... Расслабься для папочки... — прошептал Мансон, и его пальцы, густо смазанные прохладным гелем, коснулись бедер Джонатана. Эдди не спешил. Он начал растяжку, медленно и методично втирая лубрикант. Его пальцы — сначала один, затем второй — проникали внутрь, заставляя нетронутые мышцы Джонатана судорожно сокращаться от шока. Чтобы отвлечь его от этого мучительного вторжения, Эдди свободной рукой накрыл грудь Байерса, начиная дразняще крутить сосок, выбивая из него рваные, высокие стоны. Когда Эдди почувствовал, что тело готово, он обильно смазал себя и медленно, по миллиметру, начал вхождение. — А-а-грх... — Джонатан выгнулся дугой, его связанные запястья впились в матрас. Благодаря смазке процесс шел гладко, но ощущение заполнения было настолько ошеломляющим, что под банданой брызнули слезы. Эдди вошел до упора, замирая на мгновение, чтобы дать Джонатану привыкнуть к этому новому, пугающему объему внутри. Он навис сверху, прижимаясь потной грудью к груди Байерса, баюкая его голову своей ладонью. И только когда ритм стал ровным и вязким, когда Джонатан окончательно растворился в этом ощущении обладания, Эдди решил бросить вызов судьбе. Он потянулся к столику и взял d20. — А теперь... проверка твоего везения, малыш, — он поднес кубик прямо к губам Джонатана. — Бросай так, руки же заняты. Байерс, захлебываясь собственным дыханием и вкусом недавнего причастия, послушно перехватил губами холодный пластик. Он не видел кубик, он лишь чувствовал его грани на языке. Резкий кивок головы — и кубик с сухим стуком покатился по простыням, замирая где-то у бедра Джонатана. Эдди наклонился, всматриваясь в число. — Черт... Четыре, Байерс. Критическая неудача. Судьба — злая сука. Эдди навис над ним, сохраняя тяжелую, вязкую близость. Одной рукой он жестко зафиксировал бедра Джонатана, а другой потянулся к тюбику. — Сейчас будет немного странно, — прошептал Эдди, и в его голосе прорезалась сосредоточенность. Он начал обильно наносить лубрикант прямо на головку и вход в канал. Джонатан вздрогнул — прохладный гель на фоне общего жара тела ощущался как лед. Эдди не просто мазал; он медленно, с нажимом натягивал кожу, втирая смазку в самую чувствительную часть — в уздечку. Джонатан под банданой задыхался. Ему казалось, что это подготовка к оргазму, к той самой награде за покорность. Он доверчиво подался тазом навстречу руке Эдди, его связанные за спиной запястья судорожно дернулись. Он ждал ласки, но вместо этого почувствовал ледяное прикосновение стали. Он прижал кончик стержня к уже подготовленному, влажному входу. Эдди начал введение — мучительно медленно, по дюйму. Это было невыносимо. Физиология протестовала: холодный металл внутри канала ощущался как раскаленная игла, прошивающая плоть насквозь. Джонатан закричал — высоко, надрывно, — его связанные руки судорожно дернулись за спиной. Двойное проникновение создало в его мозгу сенсорный взрыв: он чувствовал жар Эдди сзади и ледяную, режущую сталь спереди. — ЭДДИ! КАМЕРА! — закричал Джонатан, окончательно теряя рассудок в этой тьме. — ВЫНЬ! УМОЛЯЮ, ВЫНЬ ЭТО! КАМЕРА-А! Джонатан буквально захлебывался собственными слюнями, его тело выгнулось в нечеловеческой судороге. Тишина, воцарившаяся в трейлере после того, как стальной зонд со звоном ударился о грязный пол, была почти физически ощутимой. Эдди мгновенно сбросил маску безжалостного Мастера. Он тяжело дышал, его лицо было бледным, а в глазах застыла пугающая, человеческая тревога. Он не стал терять ни секунды — перекатился на бок, сильными, но теперь на удивление бережными руками увлекая за собой обмякшее, как тряпичная кукла, тело Джонатана. Первым делом Эдди потянулся к его запястьям. Он действовал с предельной осторожностью, коротким лезвием ножа перерезая гитарные струны, которые за этот час успели стать частью плоти Байерса. Как только металл лопнул и освободил руки, они бессильно упали вперед — онемевшие, багровые от передавленных сосудов. Эдди тут же начал судорожно растирать его кисти, возвращая кровоток, и прижимался губами к каждому глубокому, рваному следу, который оставила сталь на тонкой коже. — Тс-с... всё, мой золотой... папочка здесь, — шептал он, и его голос больше не вибрировал от власти, в нем была только искренняя, надрывная нежность. Мансон потянулся к узлу черной банданы на затылке Джонатана. Когда ткань наконец упала, Байерс не сразу открыл глаза — его веки были опухшими, ресницы слиплись от соли и слез. Эдди взял край своей чистой футболки и бережно, почти благоговейно вытер его лицо, убирая дорожки слез, пот и ту самую влажную нитку слюны с подбородка. В тусклом свете лампы Джонатан выглядел так, словно его только что вытащили из эпицентра шторма. Мансон рывком подтянул его к себе, накрывая их обоих старым пледом. Он буквально впечатал Джонатана в свою грудь, позволяя парню спрятать лицо в изгибе его шеи. И только тогда Джонатана прорвало. Он начал плакать — не от боли, а от той самой невыносимой, оглушающей тишины, которая пришла на смену стальному кошмару. Он рыдал навзрыд, содрогаясь всем телом, выпуская из себя всю накопленную вину, весь страх перед Лонни и ту пустоту, которую он так долго считал своей «бесполезностью». Эдди не отстранялся. Он баюкал его, мерно покачиваясь из стороны в сторону, и продолжал шептать ему в макушку слова, которые Джонатан никогда не слышал в своем доме. — Ты самый лучший мальчик, которого я когда-либо видел, слышишь? Ты прошел этот ад и остался целым. Ты — мой герой, Джонатан. Самый сильный, самый честный. Джонатан вдыхал его запах — тяжелый, мужской, пропитанный жизнью — и чувствовал, как фантомная боль от зонда медленно уступает место абсолютному покою. Он был помечен укусами, его тело горело от ударов и стали, но прямо сейчас, в этих руках, он впервые за всю свою жизнь чувствовал себя по-настоящему дома. Вина ушла. Осталась только эта извращенная, выжженная каленой сталью, но неразрывная связь. — Эдди... — прошептал он в его ключицу, и его голос был тихим, как шелест листвы. — Спасибо. Мансон не ответил словами, лишь крепче сжал объятия, закрывая глаза и впитывая дрожь парня.