Молоко сирены

      Первым делом это попадается ему в газете. Джопсон собирает газеты за Крозье и видит там это — «сводит любого мужчину с ума». Десять букв. Крозье спрашивает:       — Что это?       Джопсон, Томас Джопсон, свечку державший над опиумом, говорит:       — Должно быть, «сердцеедка», капитан.       Это. Дорогущие газеты, стопкой лежащие за чайником в каюте сэра Джона, закупленные на десять выпусков назад. В них все, от похабных шуточек до кроссвордов на задней странице, переведенных с английского на испанский и какой-то еще популярный язык. Таких нет больше ни у кого — сэр Джон, он смотрел на последнюю страничку. Фитцджеймс, глядя ему через плечо, всегда отвечал:       — Матриархат.              Френсис, выпивая с утра чай, сначала обходит кругом кабинет. На полах ковер, на стенах — по ящику. Одному Богу известно, что делает там дорогой сервиз; Ирвинг всегда пьет чай без всхлипа или вздоха, аккуратно прикусывая краешек губы, потом отпуская, пробует чай языком чуть по стенке, потом — ближе к середине. Ходжсон говорит об этом Хикки и облизывает ложку из банки с консервами. Хикки представляет язык Ирвинга, этим плавным движением лакающий головку члена, когда трахает Билли, шепчет в ухо с посыпанным веснушками дарвинговым бугорком продолговато и тихо чужое имя, так, что Валентин с иконы в изголовье кровати краснеет. «Сводит любого мужчину с ума», десять букв. Джон Ирвинг придерживает поднос одной рукой, плачущего Уильяма — другой.       — Вероучение, — говорит он.       Он говорит:       — Здесь, мистер Гибсон, Господь дает нам шанс исправиться…       О том, как Корнелиус мечтает, чтобы ему отсосал полубог, узнает Армитедж, потому что Билли целует его в ванной. У Армитеджа на вооружении рангом пониже стоят обездоленные мелкие стюарты и юнги, которым он не грешит упомянуть, что «ноги, как леса строительные» — явление столь же заразное, сколько заразный сифилис анальным сексом. Когда Дево засекает давление, что-то вроде «Ирвинг сосет всему офицерскому составу» слышит Тозер. Тозер слышит всхлипы в узкой каюте с ведрами полузамерзшей воды, к которой они выстраиваются в очередь, чтобы умыться. Ле Весконт с обрубленными от обморожения пальцами, ругаясь вычурно — laxae saede — бьет кулаками в дверь. В скучающей толпе раздается возглас, Джопсон роняет полотенце, потому что «laxae saede» — это десять букв.       Говоря условно, байка про Ирвинга обросла стольким количеством добавлений и присказок, что ему пришлось в дополнение трижды отмаливаться, а коли б сэр Джон был тогда еще жив — в пятеро больше и с десятеричным упорством. Людям, которым разбавляют грог, дай только поболтать. Когда Крозье слышит про это от Джопсона, Ирвинг перестает пить чай на собраниях, вместо этого косясь на капитанское и изредка подрагивая.       Слухи текут быстро. Джопсон, в один из вечеров протирая тряпкой лоб Френсису, интересуется, помнит ли тот про кроссворд. «Сводит мужчину с ума» — десять букв. Получив положительный ответ, улыбается:       — Мне записать? Доктор Бридженс сказал, что правильный ответ — «афродизиак».       Вожделение, вот оно что. Сводит любого мужчину с ума, не дает ему спать по ночам. Волшебная таблетка, она делает чудовищные вещи с твоим организмом и его нежными придатками, начиная от мозга, закачивая ширинкой от вросших в рыхлый пояс брюк. То, от чего лейтенанты морозятся по ночам, то, что сам Господь Бог скрывает в складках святого писания. Джопсон наклоняется и пусто смотрит на капитана, сжимает рукой липкую, как брусок сливочного масла, ладонь. Когда Томас уходит, Крозье ловит себя на мысли, что глаза у стюарта жидкие, как у воблы, похожие на два озера бесконечных слез, а еще на жирный отлив корки курятины и отсвет в ромбической крани стакана для виски. Волшебная таблетка, десять букв, о Господи, Господи, как жаль, что здесь они не могут себе позволить и капли шампанского.       «Страшная резь в животе и в глазах темнеет, а аппендицит-то у меня вырезан!» — десять букв.       Слухи распространяются со скоростью намерзания одной корки льда на другую. Фитцджеймс просит Диггла собрать остатки непорченного хлеба, добавить, что есть, и сделать кексы для лейтенантского состава: они хорошо постарались, эти парни, держа все под относительным контролем столько лет. Фитцджеймс просит вытрясти весь мешок сахара, но трясти нечего, потому что даже краешки внутри оказываются в намерзшей слюне, потому что юнги часто спускаются в нижние палубы, потому что юнги голодны. На тридцатом по счету собрании лейтенантов подаются темные кексы из черствого хлеба с начинкой из недостаточно вырезанных корневищ плесени и изюма, изюма и кураги. Стенли отказывается от мирских удовольствий — каждый грешник на этом корабле видел тусклые шрамы вдоль его вен — Ирвинг, весь белый, нервно косится на часы, Ходжсон отмалчивается тем, что бережет желудок для иного десерта, через час глотая две чайные ложки мутно-белого. С набитым ртом Макдональд хвалит стряпню, но отчего-то не берет более одного. Тогда Эдвард съедает сначала одну штуку, затем — немножко от куска Джона, через час, когда собирается на ночное дежурство, позволяет Ходжсону скормить ему еще кусок, Стенли оставляет кекс, напичканный курагой, у Литтла на прикроватном столике, заходя чуть позднее одиннадцати вечера, а утром лейтенант просыпается с промокшими штанами. Слухи быстры, как мимолетные облака, поэтому Ле Висконт шутит про плевок на курагу, а Джопсон, с волнением наблюдая за тем, как Эдвард резкими толчками пихает брюки в ведро с жесткой водой и разбавленным мылом, потом просит Крозье придержать Джеймса от дальнейших визитов в кладовую с сухофруктами. «Сводит любого мужчину с ума», десять букв; Диггл, получив распоряжение, еще долго провожает лейтенанта взглядом, угловатым почерком в табеле непереносимостей обозначая «сухофрукт».              В среду, если верить Хикки, Френсис начинает свое расследование. «Сводит любого мужчину с ума» — десять букв. Френсис заглядывает к Гудсеру под шконку, где раньше под самой дальней лавкой посапывал псом лейтенант Гор, и, пока тот моет руки, как бы невзначай спрашивает:       — Мистер Гудсер, а вы не знаете такое… «Сводит любого мужчину с ума». На десять букв. Нет?       Гарри испуганно моргает, стеснительно склоняет голову к плечу.       — Бог с вами, капитан, — уточняет: — Это какая-то проверка?       — Кроссворд. Счел разумным сначала зайти к вам, к доктору Макдональду постеснялся, — Крозье складывает руки за спиной, глядя из-под набухших век с прищуром.       — Науке известно множество веществ, помутняющих разум человеческий… От ртути до мышьяка, а еще водки и коньячной продукции, по тем же местам пойдут и пищевые продукты. Смотря зачем вам.       «Голова раскалывается, как будто там оса-матка улей сплела» — десять букв.       Крозье знает, как быстро люди могут свихнуться от свинца в пище и ртути под кожей; Морфин часто болтает о своей матери и ее пошивных созданьях, в которых формы женские приумножаются стократ, теряясь в адском невидимом дыму и ярко-зеленых красках; яды, их закапывают в глаза и добавляют в пиво. О повышающих давление наряду с потенцией веществах ходят легенды. Эти большие, пьянящие, вечно влажные глаза. Капитан с минуту размышляет, будет ли допустимо спросить о наличии на корабле шпанской мушки. Кожа, которая на вкус и на запах, как черничный белковый крем.       Гарри улыбается. Он говорит:       — «Сводит мужчину с ума» в таком смысле и на десять букв. Листы лавра? Римляне пили из них настойки. Зачем бы вам?       «Не дает тебе спать по ночам» — десять букв. «Не можешь думать ни о чем» — десять букв. «Все, что хочешь, это почувствовать теплые руки» — десять букв. И покуда ритм шлепков слышен с нижней палубы, куда спускается лейтенант Ирвинг…       Бедра, усыпанные не веснушками, а точками вросших волос, теплые, как две подушки, такие, что на ночь больше не понадобятся беруши. У хорошей римской женщины было крепкое телосложение, мягкая талия, круглые плечи, бюст, как с картины в раме, руки с легким уплотнением в локтях. Бессонными ночами женщина могла утешить и приласкать, ее тело манило упруго и тихо, как манят чресла уходящего корабля, как отблеск земли в подзорной трубе, как тот миг, когда божественные формы аккуратно помещаются в ладонях. Истинные матери богов, эти женщины, сами своей тревогой и легкостью в сатиновых одеяниях успокаивающие внутренних бесов. Когда викинги, умирая, сгорали на кораблях, их тела ласкали маленькие ладони валькирий, прибывших с чужих земель под видом Эриний; викинги склоняли головы на плечо, недвижимые.       Когда Френсис заходит к Макдональду, тот советует ему, с извиняющимся выражением, «ментолминт». Сводит мужчину с ума — на десять букв. Александр, подравнивая мелкие банки по краям полки, замечает:       — Но некоторым подошла бы и дипсомания, — и доктору везет несусветно, ведь иной-другой бы за такое высказывание был выпорот.       Крозье помнит бредово, что у Эдварда страшно краснеют щеки, если тому предлагается выпить покрепче из капитанской фляжки. Но не от стыда или тяги к божьему слову, как у Ирвинга, а от иного, от лукавого. Он, кажется, разбавляет себе грог нарочно, отказывается от чужого на вылазках — вот странный. Зайдя к доктору Стенли, капитан берет быка за рога с порога:       — У лейтенанта Литтла, случаем, нет никаких хронических заболеваний? Непереносимостей? Я уже просил кока внести в список сухофрукты, но, как мне кажется, корень зла далеко не в этом.       Тогда доктор показывает ему такую маленькую таблетку. В шарике — лакрица, а еще ртуть, молочный сахар и розовое масло. Такие пилюли — они сейчас везде, мелкие, как дробные шарики. В любой аптечке, помогающие от всего, как расстройств физических, так и душевных. Их принимают, тем самым отпивая из Святого Грааля. Стивен, никогда не славящийся эмоциональностью, подмечает безразлично:       — Уверен, вам это знакомо. Там ртуть, — таблетка меньше, чем пуля, ранившая Фитцджеймса в Китае. — Наверняка, лейтенант принимает подобное. Мы все принимаем. Разумеется, ртуть не без побочных эффектов… — он все еще хладнокровен, как речная рыба. — Повышение восприимчивости, возможность отравления, — отношения Стенли и Эдварда с недавних пор были порядком натянутыми; на одном из прошлых собраний лейтенант случайным движением сбил чашку доктора с края стола. Скандал бы точно был, но, благо, в то время умер лейтенант Гор, освободив таким образом свою посуду. — Должно быть, Эдвард принимал их по, скажем, показаниям о меланхолии. Неудивительно, что сейчас ему может статься плохо от алкоголя или сухофруктов. Я бы не стал давать ему и шоколаду…       — Почему же?       — Потому как шоколад, сухофрукты, определенные специи и алкоголь воздействуют, если принимать их достаточно долго, как афродизиак. Синяя масса, как многие другие лекарства подобного типа, воздействует похоже; вырабатывается привычка и, возможно, накопительный эффект.       Все, что говорит доктор, конечно, неточно. Но даже навскидку… В пятницу будет собрание лейтенантов, где Крозье уломает всех выпить. Слухи распространяются быстро: даже сам капитан уже слышал, что нальет любому, кто согласится поднять с ним бокал. Наконец-то пришел конец этой удивительно страшной и долгой зимы. Френсис, забирая таблетки, ловит себя на мысли, что лакрица сладкая и солоноватая, как шелушащаяся кожа на мытом жесткой водой теле. «Сводит любого мужчину с ума» — десять букв, «тело жарит, как в аду» — десять букв, «ноги немеют» — десять букв. А еще лист лавра, и шампанское, и ментоловый ликер, и синяя масса.