Молоко сирены

      Гера обещала ему силу и власть над всеми землями от Европы до Азии. Афина — славу первого мудреца. Афродита же обещала Парису прелестнейшую из женщин на земле, Елену, бывшую в ту пору женою Менелая…

***

      Билли касается губами головки его члена, и это ощущается как причастие.       Они все делают это — один за другим. Кто-то из должка, кто-то из похоти. Ночами Тозер смотрит в сторону палатки Хикки, как голодный пес на барский стол; он спит у хозяев в ногах, но питается ошметками. Билли знает: не осталось сержанта Соломона Тозера, остался только Соломон Тозер как мужчина, выродок Божий, Его творение. Тозер первым принимает причастие из мятежников, но Корнелиус смотрит мимо него. Билли помнит, как Тозер ползал на коленях, умоляя, рыпался под крепким каблуком. Хикки носит пальто одного из лейтенантов, широкое и длинное ему настолько, что нижние застежки доходят до ширинки — о, этому божественному месту, которое сами ангелы распределили так тонко между округлых книзу бедер и кудрявых лобковых волос — Тозер обсасывает эти две пуговицы на пальто по ночам, сходя с ума от металлического привкуса и землистого, сырого запаха, как пахнут, наверное, дождевые черви. Тозер падает на колени и просит, просит, просит. Билли никогда не станет просить.       Он — лучшая жена в гареме, самая любимая, этот парадокс, когда самца-короля не выгоняют из улья. Матка поощряет одних самцов, выкидывает других — такое бывает, но бывает редко. Низменные термиты, они настолько полигамны. Лагерь «Террора» пуст — и только острые углы брошенных палаток высятся все резче и резче на фоне неба. Термитники с сотнями личинок, килограммами запасов на черный день. Улья — зимой рабочие осы отмирают, а королева прячется, чтобы по весне разродиться вновь тысячами детей. Билли не станет умолять, если его вдруг выгонят из улья, а вот Тозер, как красноспинный паук, сам запрыгнет самке в рот, пока оболочка режется в клочья.       Соломон лижет медленно, не торопясь, тыкается свернутым в трубку языком в наезжающую на тонкий член крайнюю плоть. Гибсон отчетливо помнит этот член в себе, потом ниже, как бледные в особо черных пятнах дегтя пальцы впиваются в мясистую плоть ягодиц. Глаза у Хикки — крошечные ледышки; Тозер низко стонет прямо в румяную от трения кожу, но в ответ — ни звука. Крепкие руки с обломанными ногтями держат сержанта за щеки, гладя поросль по вискам. Тозер так хочет его, что чуть не плачет, Армитедж ворчит так близко над ухом Билли, что тот содрогается. Билли, он решил, что никогда не будет таким, как Тозер. Тозер, он не познал всех ощущений, горячности спора, когда твоя ревность высказывается одним словом, и собеседник молчит, жадно внимая твоим тирадам; как кольцо с блестяшками манит тебя назад; как едва чуть-чуть стоит Корнелиусу тронуть тебя, и небо взрывается алым, а рот горит, как от адвоката. За палатками на вахте Билли держит ножик Хикки близко к лицу Соломона, чтобы тот отлично видел гравировку. Билли спрашивает:       — А что, тебя он называл прекраснейшим?       Он спрашивает:       — Знаешь, кто украл для него этот нож?       «Очаровательный».       Когда Тозер заканчивает, Хикки одаривает его взглядом. Тозер, который остался лишь именем, без должного и без звания, он принимает причастие первым, как сам считает, хоть и врет сам себе. Там, на нижней палубе, Билли пригибал Хикки к ящику, кончиками пальцев скользя по складкам на коже под коленями, языком медленно проходясь по всей поверхности бедра, по той эрогенной зоне, до которой еще никто не дотрагивался и дотрагиваться не будет, об этом уж Гибсон позаботится. Остроносый, хладнокровный настолько же, насколько хладноглазый, с лицом, выражающим полную уверенность — он весь такой, всю свою жизнь, личина прилипла к Корнелиусу так крепко, что уже не отдерешь. Стоя там, нагибаясь у бака, он издает протяжный, тонкий, по-кошачьи визг, хватается за чужую голову, дергая кверху. Когда он оборачивается — о Боги! — на его мягком, темном от веснушек боку появляется крошечный залом, который Билли хочет вылизать так, как сейчас Магнус вылизывает яйца в облаке рыжего пуха. Хикки рвет и мечет, когда Билли прикусывает его за то маленькое место чуть ниже ягодицы; то, как глаза цвета студеной воды замерзают окончательно черной толщей заставляет руку болезненно сжаться на собственной промежности, вдавливая неудобный шов от брюк в цветущую бурно эрекцию. Хикки, прекраснейший в своей злобе, шипит, пинком поднимая Гибсона с колен и толкая к стене.       — Еще раз ты так сделаешь — и я тебя выебу.       Билли знает, какого ответа от него ждут. Билли открывает рот, потом закрывает, как рыба на берегу, и увещевает еле слышно, широко раскрытыми глазами, давящимися из орбит, фиксируясь на крошечной точке-родинке у любовника на переносице:       — Корнелиус, да, — то, как он говорит его имя, сводит Хикки с ума. — Выеби меня.       Магнус облизывает жесткую ткань домашних штанов, жесткую и серую от холодной воды. Магнус по ночам никогда не любит Хикки так, как его любят Тозер или другие; Магнус Мэнсон глупый и маленький, еще глупее Соломона, он влюбляется, как мальчишка. В понедельник Хикки выводит его на поводке и бьет в толстую морду тарелкой. Хикки говорит Ходжсону, на неделе упавшему на камни и зарыдавшему, что это делается из любви к другим: любя одно, ты жертвуешь чем-то еще. Ходжсон знает, как Мэнсон по ночам трется о рычажки палатки Корнелиуса; Билли, спавший подле Корнелиуса прошлой ночью, отчетливо слышал, лежа с замирающим сердцем, как что-то массивное дергается там, тенью, в конвульсиях, как пес в гоне. Посреди ночи Хикки выходит в туалет и в палатку не возвращается. Магнус опускается по колену ниже и ниже, жадно жмет ко рту и носу полу длинных не по размеру штанов. Хикки узенький и низкий, меньше, чем остальные на борту; Армитедж в очереди думает, почему никто еще не переломил этой суке хребет. Когда Магнус опускается на колени, по-собачьи выставив зад, и всей площадью языка облизывает грязный носок ботинка, Корнелиус со скукой пинает его. На пол капает слюна и кровь из разбитого носа. Подперев щеку рукой, Хикки говорит:       — Следующий.       Он говорит:       — Не бойтесь, лейтенант, я оботру. Не брезгуйте.       Они все делают это — один за другим. Причащаются к их новому Богу и господину. Каждый — по-своему, но все — унижаясь. Билли стоит последним в очереди и знает, как никто другой, что скорее пасет овец, чем надевает шкуру…       Джордж Ходжсон принимает причастие второй раз в жизни. В первый раз — на полу католической церкви, стоя на коленях и открыв рот, отведав тела Господня, чувствуя, как зубы стучат, когда золотое блюдечко чуть ударяет по челюсти. Губы Ходжсона доводят Хикки до первого оргазма — он доволен. Джордж притыкается носом в плешь между внутренней стороной бедра и лобком, набирает полные легкие воздуха, зажмуривается. Он лысый с макушки, и Корнелиус медленно гладит по этой лысине, медленно, надавливая концами пальцев. Когда Ходжсон отходит, на бедре Хикки красуется тусклое пятно укуса. Армитеджа толкает под руку Морфин, потом Хартнелл, потом Диггл… Ходжсон, который всю свою жизнь ел суп с десертных ложек, плачет в углу, трясясь всем телом. Обнаженные, они подходят один за другим, припадая губами к засосу и головке, со слюной и кровью друг друга на века становясь сводными братьями, кровными братьями. Тела на бойне; если бы только кто-то, кроме Гибсона, видел, как Корнелиус медленно рассматривает загривки и оглаживает мышцы спины, пока очередной король-самец вылетает с ним на рой… Дево берет по гланды. Слухи распространяются быстро. Ходжсон, сидя на камнях за входом в палатку, каждому вышедшему говорит:       — Tu es ce que tu manges.       Они все отведали тела Господня, один за другим.       Там, на нижней палубе, Хикки целует Гибсона в губы и шепчет:       — Ты — моя лучшая жена.       Его кормилица. Его матка и трутень его же. Дева Мария, качающая на руках младенца. Ирвинг с его акварелями — Хикки отгрыз ему член.       В палатке, стоя позади, он шепчет:       — Прекраснейшая.