Молоко сирены

      Корабль горит.       Результаты горения — их тщетные поиски. Вообще все тщетно. Они все мертвы, их больше нет. «Нас больше нет» — это то, что он говорит инуитам. Их больше нет. Ребята, оставленные на корабле — мертвы. Ребята, отправившиеся вперед — мертвы. Ребята из «плохого» лагеря мертвы, из «хорошего» мертвы, из лейтенантского каба, из капитанского кубря, из матросской каюты, они все мертвы. Не осталось никого. Только пустота, тишина, холодные воды и камни. Много холодной воды и камней. Тут ничего не живет и никого не растет; тюленья охота требует от ловца терпения, и Крозье научился ему сполна.       Тут ничего не живет и никого не растет. Их тела ослабевают, их мысли — тщетные. Эти ребята, прошедшие только восемнадцать миль и погибшие от холода — что они чувствовали?       Они мертвы. Результаты горения — это горький дым и угли, это тепло растираемых рук, это чей-то ужин и чей-то ожог. Результаты горения — это когда в том сундуке на дне «Террора» находилось женское платье Фитцджеймсу по размеру; это когда Ле Весконт не смотрел на Френсиса с таким молчаливым уважением, с каким смотрел, когда тот решил не оставлять Джеймса; это когда Литтл не ошибается и не плачет; это когда Хикки не находят полуобнаженным возле трупа Ирвинга с вырезанными сосками. Они мертвы. Вещи вступают с нами в брак и в потустороннюю жизнь, они умиротворяющим грузом висят на нас: умирая, ты думаешь о том, как пел твой рояль тем вечером, когда ты танцевал с дочкой какого-то барона, умирая, ты думаешь о том, как на твоих стенах остаются фотографии, как кто-то будет смотреть на них и гадать, или плакать, или разобьет их вдребезги за комодом, как разбились те две фотографии Джона Росса, висевшие за медной трубой. Крозье никому этого не скажет, но они упали лишь потому, что он слишком сильно зажал подле комода Эдварда, заставив выпятить бедра и удариться задником бески о край трубы. Результаты горения — проломленная медная труба. И не осталось ничего, ни граненых стаканов, ни витиевато расшитых платочков с инициалами, ни черепков от сервиза, ни лака на столе. Ни одной бутылки не осталось в кубрях и ни одной бочки, что была бы не пуста. Ни одной свободной бечевки. Когда Крозье смотрит на «Террор», то это просто каркас. Мертвый по-плохому, не по-хорошему. Мертвый каркас, пропитанный солью слез и влагами похоти… Там сношаются крысы, плодятся, плодятся в едких лужах, питаясь остатками жиров и грязи. Шагая по полам и кубрей и нижней палубы, Крозье постоянно наступает на маленькие трупики крыс. Вот они — результаты горения. Тонкие абзацы из слов. В корабельном дневнике так и стоит та запись, последняя. Крозье поджигает корабль, начиная с дневника. Он сгребает пустые склянки и бьет их, бьет их медленно, одну за другой. В нижней палубе еще остались не отсыревшие спички. Теперь их корабль — просто один из результатов горения.       Это конец, дальше не будет ничего. Ни красивых слов и фраз, ни галантных жестов, ни покорностей и вздохов, ни превозмогания боли. Ничего. Они умерли, как крысы, одни за другими, умирая целыми кланами, поглощенные зимой. Они, изучавшие Арктику, как дети изучают зачатки химии и физики в школе. Строившие карты, будто эти карты могли что-то им рассказать, эти сожженные карты с отметками морских путей.       Тот момент, когда Фитцджеймс ему доверился — Френсис больше не получал таких моментов. Если бы только можно было снова встретиться с ним взглядами, снова выпить с Блэнки, передавая так по кругу бутыль виски, хорошего виски — Джопсон никогда не носил плохого. Джопсон, то пропадающий, то являющийся вновь, фея их поданного стола. Если бы можно было снова увидеть встревоженный, опущенный к земле взгляд Литтла, Крозье бы сжег не корабль, а всю Англию, предал бы огню лежащие близ Уэльс и Шотландию, подтопил бы вековые льды Арктики, и она бы заплакала своими жаркими слезами, как когда-то плакали они все; как Джеймс склонял голову перед гробом с ногой сэра Джона; как Джеймс позволил надавить себе на пояс, заделывая завязки. Смущенный маленький Джеймс. Смущенный маленький Литтл. Маленькие люди в огромных шляпах, что должны были сделать их больше и бесстрашнее, но вышло наоборот. Крозье встречает Литтла у палатки и кладет его голову себе на плечо. Она холодная, эта голова — холодная, как дыхание смерти, и волосы грязные, а ухоженные баки давным-давно превратились в косматую бороду. Цепи, везде цепи. Крозье баюкает на руках Эдварда, как когда-то баюкал в постели умирающего Джеймса. Темные и спутанные пряди струятся сквозь пальцы, хоть плачь.       Они занимаются этим случайно, но занимаются везде. Грубыми толчками о комод со свисающим книзу плащом на медной трубе, хотя сколько раз Френсис сам говорил Джопсону никогда, никогда ничего не вешать на эту трубу? Но Литтл вешает пальто на эту трубу, щека Литтла с бакой касается теплой трубы и трется о ткань, когда тот поворачивается задом. Они не говорят об этом; так Литтл не говорит Крозье о воскресном клубе, а воскресный клуб не знает, как любит Эдвард до слез и слюней тереться о чужие сапоги. Эдвард курит после одной их интрижки, и Френсис возмущается. Эдвард не курит в последние несколько месяцев перед смертью, потому что вкус сигаретного дыма теперь сводит его с ума настолько же, насколько сводит ледяная вода и землистый запах червей. Это выходило случайно каждый раз — случайно и просто, но без грязи, чистенько. Когда Крозье пытается провернуть то же с Фитцджеймсом, тот дает отпор.       Джеймс — человек высокой натуры; его Богом не спугнешь, Сына он не боится, в Святого Духа не верит. Он коллекционирует искусство и носит дорогие мундиры с белыми перчатками, пока Эдвард вдыхает белый кокаин через трубку где-то в поместье своего отца. Эти люди, которые вредят себе — когда они вступают в соперничество с людьми, которые вредят другим, то равным им не найдешь.       Это происходит случайно с Фитцджеймсом, настолько же случайно, насколько Гор однажды видит Гудсера обнаженным; за сборами вещей Френсис остается с ним наедине и видит, как командер пакует женское платье. Женское платье, похожее на те, что носит София, но из карнавального сундука, разошедшееся по швам. Они молчат долго — это молчание хуже, чем молчание с Литтлом, поэтому Крозье уходит, нет, сбегает к Эдварду. Сбегает к Эдварду, чтобы снова увидеть, как тот муслякает на языке язычок молнии у ширинки, как тот трогает грязными от копоти руками пряжку ремня. Все это — результаты горения. Случайные акты на периферии цели — большого и всепоглощающего горя.       Огонь, взбирающийся по мачтам, как когда-то взбирались матросы по вантам — он цвета волос Хикки, цвета отблеска огня в его глазах и цвета виски в его бокале.       Результаты горения, все они. Виски, море, пустота — Крозье сидит перед лункой, маленький человек, маленький и пустой человечек. Когда он чиркает спичкой, рядом никого нет — ни Литтла, так любившего, когда его о чем-то просят, ни Джопсона с солоноватой кожей и добрыми глазами, ни Фитцджеймса, любившего карнавалы и больше всего — сэра Джона. Никого нет. Они все мертвы. Когда капитан чиркает спичкой, они все мертвы.       Корабль горит.