Молоко сирены

      Когда Эдвард впервые оступается, Крозье придерживает его за полу и говорит:       — Будьте осторожнее, лейтенант.       Когда Эдвард впервые оступается, он ударяется локтем о бок корабля: он оступается на верхней палубе, когда только входит на корабль. Он поправляет беску и улыбается. У него темно-коричневые, жесткие, как конский волос, бакенбарды. От моря веет холодом; доктор Гудсер знакомится с Грэмом Гором в тот день, а еще Хикки впервые один-на-один встречается с Ходжсоном. Он полысел, Ходжсон, за эти три года, если так подумать. Эдвард расписывается в бортовом журнале, и Ходжсон приветственно снимает фуражку. Проходя мимо каюты Стенли, он видит там, как Стивен пускает себе кровь; замирает в дверях, стараясь слиться с проемом, но поздно — врач улавливает движение боковым зрением и мягко опускает скальпель.       Это не то чтобы какое-то особенное происшествие. Они все как-то вредят себе: Гарри и Коллинз с его пацаненком пьют настойку из коки, лейтенант Ирвинг, пока молится, может разбить лоб о крест. Сам Крозье пьет до безумства более нужного, сэр Джон в молодости замыкал себе руки книжными черенками; их женщины обделываются ртутными мазями, как дома — облупкой, а их собаки подъедают все, что найдут в лесу во время охоты. Способ Стенли был даже, можно сказать, привычным — не секрет, что время от времени нужно уравнивать кровь, желчи и лимфу, дабы не злобиться, не предаваться меланхолии или греху уныния, не страшиться ужасов предстоящих свершений и дальше по списку. Для Стенли это даже могло бы быть более свойственно — подавать пример таким образом. Должно быть, он так избавлялся от излишней веселости; если так, то им бы всем это не помешало. Но тогда, находясь в трех десятках дюймов от доктора, первое, о чем Эдвард подумал, — о том, как много вышло крови, какие бледные у Стивена руки, какие синие-синие, будто по ним течет не гумор, а ледяная вода, у него вены. Эдвард, он никогда не видел таких бледных рук и таких синих вен на живом человеке, он никогда не видел столько крови, столько темной, как мгла, крови, если не из пулевого ранения… Это не должно отвращать; отец Литтла, мать Литтла, их соседи и еще черт-знает-кто — они все пускали кровь время от времени, по старым мотивам, они просто пускали кровь — и им становилось лучше. Литтл и сам пускал кровь раньше, в детстве, всегда под наблюдением врача: это было лучше, чем любая таблетка, или иммунитет, или бумажка с пропуском академии по болезни; видя собственные соки, он, напротив, весь как-то приободрялся. Вот только Стенли тогда, стоя у латунной раковины, едва ли выглядел довольным собой.       И тогда он начал избегать — сначала Стенли, потом Макдональда, столь сочувствующе смотревшего доктору вслед, потом Гудсера. У Эдварда оставались запасы таблеток — маленьких дробей, размером с пулю, только голубоватых — и все от меланхолии. Он обращался к врачам лишь в крайних мерах, если вдруг ему требовались мази для болящих после ночной смены пальцев или если ранился обо что-то железное, и то лишь потому как страшился столбняка; и каждый раз, когда они — они, Стенли, Макдональд, Гудсер или даже Бридженс — протягивали ему что-то, перевязывали что-то, когда они с двумя докторами пересекались за столом лейтенантской, Литтла трясло, ведь он разглядывал вены. Это пускание — оно как болезнь. Столкнувшись с лейтенантом Гором в сменной перед собственной застойкой, Эдвард отвел его в сторону и спросил:       — Ты ведь виделся там, на борту, с мистером Гудсером?       — Доктором, — слегка поправил Грэм, отряхнув пальто из стекляшки. — И что же с того?       — А что, если я тебе скажу, что он пускает кровь?       А потом Гор умер, накинутый на когти существа. Большое и злобное существо, оно пустило его товарищу кровь. Когда Гарри Гудсер с просвещенным и пустым выражением лица признается, что жить без такого количества крови невозможно, у Литтла впервые начинают трястись руки.       Это не должно быть странно или необычно, необыденно — это привычно. То, что кто-то пускает кровь, а кто-то давится подозрительными таблетками, чтобы уснуть, что кто-то трет руки мазью с травой или реально верит в целительную силу морфия, что кто-то готов на все, ради красоты мышьяковых паров. Что кокаин на их родине называют «величайшим прорывом в науке».       — Бог даровал нам возможность страдать. Бог даровал нам возможность чувствовать, — каждый раз, видя Ирвинга, Эдвард думает о том, как тот в молитве бьется о землю или как карает себя за любой грех страшными муками голода.       — Кто же мы, чтобы это не испробовать? — дополняет сэр Джон, а через пару месяцев существо отрывает ему ногу и бросает вниз, в лунку. Это крест человеческий — страдать и молиться на свои страдания, держаться крепче, чем когда-либо, в тот момент, когда уже стоишь перед Вратами. Это крест человеческий: Литтл наутро просыпается с мокрыми штанами и перестает пить алкоголь, перестает есть сладости, перестает пить таблетки, эти маленькие шарики, потому что, когда он заходит к доктору Макдональду, тот говорит, что в них ртуть.       Когда Эдвард второй раз оступается, Эванс просит его быть осторожнее. Так он выкуривает свою первую за пять лет отпусковки сигарету. Эванс курит маленькую сигаретку из дешевого табаку так, что зубы не нарочно, но противно стучат друг о друга, а потом проговаривает, трясясь:       — Простите, лейтенант, но вы неправильно ее держите…       И через месяц существо находит Эванса, оставляя только одну из половин его тела.       Эта страсть, страсть к постоянному вреду себе — она убьет род человеческий. Адам сам добавил от себя границу тогда, миллионы лет назад, потому что сказал Еве не просто не есть яблок садов Божьих, но и не касаться их. Страсть к постоянному вреду себе, именно она, она процветает в их венах, в их деснах, в их умах, цветет ярко и желанно, как картофель. Они в страхе, весь корабль мелко дрожит по ночам, и они вредят, вредят, вредят себе, веря в подчас живительную концентрацию белладонны и в чистого свинца плотные закупорки. В соседнем отделе кубря Джон Ирвинг истошно молится, и Эдвард сжимает свой собственный — крохотный и погнутый — крестик под рубахой.       По приказу Крозье Литтл водит к нему экипажи с инуитами. Он крадет ему бутылки, они с Джопсоном сменяют друг друга у его постели. Литтлу наверняка уже навсегда принадлежит тот доверительный взгляд, тот кивок и протянутая рука, вся в язвах. Если бы он тогда взбунтовался, ничего этого бы не было. Он снова крадет ему бутылки, и Френсис называет его «сынок». «Сынок» — отец Литтла пускал себе кровь. Литтл — собака на цепи.       Это происходит во вторник. Когда Эдвард по очередному приказу уходит за инуиткой, заглядывая неловко в застенку к Гудсеру, он видит у него на держальне у стенки несколько цепей с кольцами. Позолоченных цепей, чьи кольца собраны в маленькие закрепки, чтобы можно было растянуть. Эдвард останавливается на них взглядом, а потом, забрав инуитку и Гарри, уходит. Эти люди, которые вредят себе, загадочные люди, убивающие себя и других, они здесь, среди нас, они уже в твоей собственной голове и шепчут тебе грязные идеи о том, откуда резать, чтобы кровь была погуще и потемней. Подходя к зеркалу по ночам, трогая себя за обвисающее с каждым днем все сильнее лицо, Эдвард жмурится — и вот они, цепи на его лице, цепи на его шее, золотистые, с мягким покрытием, так близко, что он чувствует их привкус и запах, тонкий запах металла. Эти цепи на его шее, на его плечах, на его баках, кои он еле успевает подравнивать, на его волосах — они везде, они покрывают его, как покрывает кокон гусеницу точно в секунду, когда она становится бабочкой. Это чувство — он называет его перерождением. То же чувствует Коллинз, отпивая из горла крепкий настой, сводящий все три извилины в кучку; то же чувствует Стенли, спуская кровь в раковину и зализывая свои ранки; то же чувствует Ирвинг, когда по окончанию молитвы ему отпускают грехи. Чувство обновленности. Кто-то давится по ночам, кто-то день ото дня увеличивает дозу снотворного, кто-то вечно моется в кипятке и делает наколки, а кто-то…       Так они и сходятся вместе. Воскресный клуб по интересам, несогласованное общество несогласных. Их первое правило — не рассказывать никому и никогда об этом воскресном клубе. Они хотели ставить смену на время молитвы, но среди них был Ирвинг. Они слушают друг друга по кругу, как алкоголики, заперевшись на нижней палубе между бочкой грога и бочкой жира. На первое заседание они приходят нервно. И Стенли приносит книги; Макдональд кладет ноги Стивену на колени, когда показывает шрамы на икрах; Ирвинг ставит икону в их маленький домик. Когда они приходят в пятый раз, на скамье их поджидает Коллинз, их — Александра, Джона, Эдварда и Стивена; им не нужно обращаться друг к другу по званиям и фамилиям. Задняя стенка их клуба, запертая между льдом и нижней трубой котельни, оказывается разукрашена в цвет утреннего неба — во вторник на второй неделе христианского поста к ним присоединяется Пеглар и говорит, что никогда не умел рисовать, пока Бридженс не научил его. К ним присоединяется Гибсон, он приходит лишь на одно заседание и молчит. К ним присоединяется Гудсер, но плачет от упоминания Грэма Гора, а когда Стенли показывает шрамы — выбегает вон. У них у всех что-то свое — их объединяет общая страсть. И когда Стивен берется за нож, когда Гудсер плачет от пустяка, но никогда не злится, когда Макдональд терпим, когда Ирвинг завывает, шастая по кораблю, о том, как Хикки и Мэнсон грешат содомией по люкам, а Крозье злоупотребляет своими правами — никто не осуждает. Эти люди, которым так нравится вредить себе. Во вторник, когда приходит Генри Пеглар, Литтл надевает первую цепочку. Она щипет кожу и режет глаза, поэтому он тут же снимает ее, а свежие проколы мажет чем-то от Макдональда. Он больше не шарахается от врачей. Пока его кожа дубеет, он оступается, снова оступается на пустом месте. И пять голосов — сегодня их шестеро — на разные лады просят:       — Будь осторожней, Эдвард.