Баллада об Искуплении

Бетонные стены пропитаны страхом и болью. Кориолан делает короткий вдох. От малейшего движения сводит мышцы. И даже вздохи короткими рывками не могут исправить это. Ему знаком этот запах. Сырость, пот, горькие слёзы испуганных трибутов, их кровь — такая же, как та, что запеклась под его ногтями, чёрная, липкая. Страх бесплотен. Но здесь, под куполом Арены, он серый, шершавый, как бетон, покрытый чёрной плесенью и поросший мхом. У страха нет лица. Здесь же у него сотни лиц — тех, кого убили на Играх. Каждый угол, каждая трещина в стенах, даже ржавое ведро у входа и единственная лампочка под потолком, чёрная от налипшей к ней мошкары и мигающая в ритме пульса, — всё пронизывает вязкий страх. Он уже проник под кожу, стал частью Кориолана. Его взгляд падает на руку. Он пробует согнуть пальцы. Сухие. Переломанные. С содранной кожей. Они распухли, потемнели и вряд ли удачно срослись после «нравоучительной беседы» в Двенадцатом. Миротворцы знали свою работу. Они били по инструкции, методично. Так, чтобы он захлёбывался воздухом от боли, но не сдох раньше времени. В их глазах даже намёка не было на садистское удовольствие. Они лишь выполняли приказ. Полковник, что наблюдал за его наказанием, сказал: «Он должен дожить до Игр. Его страдания увидит в прямом эфире весь Капитолий». Кажется, фамилия полковника была Коин… Кориолан сгибает указательный палец. Боль вспыхивает под ногтём, взрывается у запястья и бежит по мышцам к локтю, затихая лишь где-то в плече. Он вздрагивает и судорожно втягивает прохладный воздух, который обжигает лёгкие. Который час? Сколько суток его держали без воды перед отправкой в Капитолий? Трое? Язык не поворачивается — он сухой и шершавый, как наждачка. Даже глотать больно. Тех жалких капель неочищенной воды, что ему предоставили, не хватило. Охрана на его просьбы только плюнула ему в лицо и посоветовала отсосать. Лампочка мигает чаще. Раз. Два. Три. Четыре. Гаснет. Кориолан закрывает глаза. В надежде обрести покой. Он шёл по её следам. Туда, где меж деревьев мелькнула пёстрая юбка. В руке тяжёлый, холодный, чуждый пистолет — не тот, что выдали на службе, — его прятали в хижине у озера с остальным оружием, которое достали мятежники. Однако курок лёг под указательный палец послушно и правильно. Командир говорил: «Оружие — продолжение твоей воли. Хороший миротворец не думает во время выстрела. Он делает, что должно». Лёгкие наполнились тяжёлым, удушающим запахом сырости. В ушах звенел шум дождя. Она бежала впереди — её платье мелькало меж стволами, как солнечный блик. Он следовал без спешки, не выдавая своего присутствия. Молчаливо, осторожно, как хищник идёт по пятам ничего не подозревающей жертвы. Его кровь также бурно текла по венам, пробуждая почти стёртый вероломной природой инстинкт охоты. Всё, что их связывало: арена, зоопарк, домик у озера — сошлось в одну точку и пульсировало в висках. Он должен с этим покончить. Ему нужно занять своё место в этом мире. Доказать всем, что он достоин памяти отца. Красс Сноу не знал жалости. Он был сталью и огнём. Кориолан поднял пистолет. Люси Грей неловко оступилась, и шаг её замедлился. Он выстрелил. Раздался краткий вскрик, испугавший птиц. Она упала. Пуля вошла в её ключицу. Светлая ткань мгновенно потемнела. В области плеча растекалось багровое пятно. Она приподнялась на локте с земли и посмотрела прямо в глаза настигшего её зверя. На её лице он не видел страха. Только вопрос. Кто ты, Кориолан Сноу? Рука с оружием дрогнула. — Ты… — сдавленно прошептала Люси Грей. Она не плакала, не умоляла пощадить. Просто смотрела. И в её взгляде столько боли, столько непонимания. Тотальная потеря доверия. От этого его пальцы занемели. Он прицелился снова. На этот раз в голову. С такого расстояния ничего не стоило покончить с ней раз и навсегда. Один выстрел решил бы его проблемы. Один выстрел разорвал бы эту связь, препятствующую его восхождению к власти. Но тело сковал немыслимый страх. В указательном пальце не было силы, чтобы ещё раз нажать на курок. Тем временем она встала. Рывком, схватившись за ближайшую ветку ели, поднялась на ноги и… бросилась прочь. Лишь тогда он очнулся и снова нажал на курок, не целясь, не думая. Промах. Он выстрелил ещё раз. Снова мимо. Пули врезались в кору, падали на землю, но она бежала — ловко, быстро, как лесная олениха, как тень, которую не может догнать солнце. Деревья смыкались за ней плотной стеной, будто сам лес защищал её. Дождь лил стеной, смывая её следы. Каждая тень казалась её тенью, каждый шорох — её шагами. Больше он не потратил ни одного патрона. Он просто бежал вперёд, задыхаясь. Ноги скользили по мокрой от ливня траве. Ветки кустов царапали его руки, он спотыкался, падал, вставал и продолжал искать. Люси Грей исчезла. Он стоял среди чащи, тяжело дыша, глядя на уходящий в темноту непроходимого леса кровавый след. Капли были повсюду: на мху, на листьях, на белых грибах. Отдышавшись, Кориолан пошёл по этому следу. Пять ярдов. Десять. Двадцать. След оборвался. Ни капель крови, ни примятой травы, ни сломанных веток. Будто она вспорхнула и улетела. Дождь смыл её следы. Он искал её час, два. Пока небо не потемнело на западе. Ему удалось найти лишь разноцветный лоскут ткани, зацепившийся за куст шиповника. Кусочек подола её юбки. Он сжал ткань в кулаке, вдохнул запах. Даже дождь не смыл аромат её тела. Кориолан вернулся с ним к хижине, утопил оружие в озере и отправился в казармы, пока ещё мог разобрать дорогу. На следующий день перед отправкой во Второй дистрикт ему сообщили, что план изменился. А с поезда его доставили к самой Волумнии Галл. С корабля — на бал. Она кормила новых мутантов, когда он вошёл в её просторную лабораторию. — Поздравляю с возвращением в Капитолий, мистер Сноу, — заговорила Галл с хищной улыбкой. Голос её звучал доброжелательно, однако вопреки этому холодок ужалил спину. Кориолан стоял перед ней навытяжку, точно провинившийся кадет, ещё не подозревая, что его ждёт. И тишина, которая, казалось, длилась вечность, подтверждала его нехорошие предчувствия. — Но, как прискорбно это ни звучит, надолго вы здесь не задержитесь, — наконец, вновь сказала Волумния. — А я ведь почти убедила президента Равинстилла даровать вам полное помилование. Скольких усилий мне стоило убедить его, что ваш талант не должен прозябать в армии. Когда вы отправили в петлю единственного друга, чтобы выслужиться передо мной… — она обнажила идеально белые зубы на этих словах. — Я решила, что должна взять вас под крыло. Но вы здорово оплошали. И этот промах ничем не искупить. Несмотря на то, что в помещении было тепло, он ощутил, как холод сковал все мышцы. — В чём моя вина? — спросил он, нервно сглотнув. — Ты упустил её, — произнесла, как отрезала, Волумния. — Свою певчую пташку. И без всяких уточнений он понял, что она имела ввиду. Однако он не мог поверить, что Волумния узнала об этом. Он думал, что Люси Грей не могла бы далеко уйти с таким ранением. Она бы потеряла много крови и устала бежать рано или поздно. Если… если только кто-то не нашёл её. — О чём вы? — Мои пташки-говоруны приносят в клювах её голос, Кориолан, её песни. Она поёт в лесах Двенадцатого. Она поёт в Восьмом. В Десятом. Слова её песен повторяют шахтёры, сельхозрабочие, миротворцы в казармах, дети в школах. Его вены покрылись коркой льда. Где-то в глубине сознания пробудился свет от мысли, от призрачной надежды: «Она жива». Совсем как тогда, когда он прибыл в Двенадцатый и нашёл её после Игр. Живую. Невредимую. Его ладони зудели от желания почувствовать трепет её тела, прижавшегося к его телу. — Я убил её, — твёрдо произнёс Кориолан, сминая пальцами бесчувственный берет, от которого бы ничего не получил в ответ. — Не лги мне, мальчик. Ты считаешь, что сойки-говоруны следили только за твоим другом. Нет. Я учу их наблюдать за всеми. И за тобой в первую очередь. — Я ранил её! — правда сама сорвалась с языка. — Она убежала в лес, истекая кровью. Я шёл за ней, искал повсюду, но потерял след. — По-те-рял след, — по слогам проговорила Волумния. — Да, — он поздно понял, что нельзя было оправдываться и говорить правду. Галл отвлеклась от своих мутантов, плескавшихся в маленьком бассейне. — Ты можешь представить себе, кого ты отпустил? Эта птица, которая выпорхнула из твоих рук, теперь летает по всему Панему и поёт песни, которые поднимают бунты. От них даже у самых стойких миротворцев опускаются руки. — Их и вас так страшит девчонка с гитарой? — он криво приподнял уголок губ. — Меня больше страшит то, что у единственного наследника Красса Сноу не нашлось яиц, чтобы ещё в зародыше убить малейшую надежду на бунты. Можешь врать самому себе, сколько угодно, но я ни за что не поверю, что ты просто «потерял след». — Нельзя найти кови, которая не хочет, чтобы её нашли, — возразил он. Волумния несколько минут смотрела на него долгим, испытывающим взором. А затем кивнула: — Моя догадка верна. Её мысли теперь твои мысли. Как она смогла завладеть твоей головой, Сноу? Он не ответил. — Ты знаешь, что в Двенадцатом дистрикте убили твоего отца. Я надеялась, что его нрав, что его чистая кровь возродится в тебе, что ты возьмёшь все его блестящие качества. Твоя мать была мягкосердечной дурой. — Я взял! — его голос эхом отразился от стен. — Тогда почему твоя пташка до сих пор жива? Ты сделал выбор. И это выбор не в пользу Капитолия, который дал тебе жизнь. Лучше бы она ударила его по щеке, чем сказала это. — Ты позор отца. Ты ничем не отличаешься от своего друга Сеяна Плинта. Вы с ним живое доказательство того, что все лучшие люди закончились на поколении ваших отцов. От молчания сводит челюсть. Но ему нечем крыть. — Отныне забудь о стипендии, об университете, о карьере в столице. Навсегда. Будешь служить там, куда пошлют. В самом низу. С теми, кого ты так отчаянно жалеешь. Посмотрим, как долго твоё милосердие протянет в шахтах и на скотобойнях. Она не попрощалась. Кивнув помощнику, подписала документ и ушла из комнаты. Дверь закрылась беззвучно. Она тогда забыла упомянуть, что после гибели сына Страбон Плинт намеревался переписать на его лучшего друга всё своё состояние. Однако и это решение отменить было под силу профессору Галл. Она и из этого устроила шоу. «Моральная несостоятельность наследника». «Неуравновешенный характер». «Странные обстоятельства гибели наследника». «Неподобающие отношения со свидетельницей из дистриктов». Это только малая часть обвинений, выдвинутых подкупленными ею юристами. Кориолану не дали даже возможности иметь адвоката. Наследство Сеяна Плинта перешло в руки кузины и Мадам-Бабушки, как доверенных лиц. Будто Галл насмехалась над ним, вверив сочувствующей дистриктам Тигрис состояние оружейного магната. Или насмехалась над всей семьёй. Вряд ли она испытывала искреннее уважение к его бабушке, расщедрившись выделить ей деньги. Она стремилась ранить его ещё сильнее, чем словами в лаборатории. И ей это удалось. В самом сердце застрял осколок выпущенной её рукой ядовитой стрелы. Приказ о переводе пришёл на следующее утро, краткий и безжалостный, не принимающий никаких компромиссов: «Рядовой Сноу направляется для дальнейшего прохождения службы в 12-й Дистрикт». Снова. Место его позора. Место, где он пал. Его загоняли в лес, где он позволил упорхнуть своей певчей птичке. Подальше от цивилизованного общества. Перед отбытием ему разрешили проститься с бабушкой и кузиной всего пять минут. Он стоял, разглядывая облупившуюся штукатурку на стенах. Когда-то, когда был жив его отец, сюда съезжалась элита страны. Он помнил белый мундир отца и такую же белоснежную улыбку матери. В зале со стены смотрел на него суровый портрет Красса Сноу. Идеальный муж, идеальный отец, идеальный гражданин, идеальный… мертвец. Кориолан не сводил с него взгляда, ища ответ в его глазах. — Я не знаю, кто я, — прошептал Кориолан. — Не знаю, кем я стал. Но знаю, кем я буду. Я не подведу тебя. Тигрис вышла к нему с котомкой, полной бутербродов, печенья и яблок. Кориолан не мог смотреть ей в глаза. Как и она не могла. Передав ему котомку, кузина обняла его. — Я тебя вытащу, — вдруг прошептала она, скрывая слёзы. — Я найду способ, обещаю. Даже если это погубит меня. Эти деньги будут работать на нас. Кориолан хотел было спросить у неё, что она имеет ввиду, но у него не нашлось сил ни на одно слово. — Обещай, что не сдашься, Корио, — почти взмолилась она и, наконец, заглянула в его глаза своими, полными слёз. Он не любил, когда она плакала. Его глаза предательски щипало. Кориолан, чтобы она не увидела в нём слабости, стиснул кузину в объятиях, вдохнул запах её духов, как будто пытался запомнить запах родного дома. Он насилу разомкнул объятия и отправился к выходу, во двор, где его уже ждала машина, которая и отвезла его на вокзал. Капитолий медленно растворился в рассветной дымке, в ней потонула и фигура сестры, которая не уходила с порога, махая ему вслед разноцветным платком. Такой же лоскут разноцветной ткани лежал в куртке Кориолана. Он не смел его выбрасывать. Но это не надежда. Надеяться он себе запретил. Лампочка перестаёт беспорядочно мерцать, и яркий свет заставляет открыть глаза. Кориолан нехотя просыпается. Кругом та же камера. Те же стены. Та же стальная дверь с крохотным решётчатым окном. За дверью едва слышны чужие шаги. Кориолан не знает, сколько прошло времени и сколько ему осталось ждать завершения своего пути. Когда его поведут на арену? Через минуту или через час? Ему ведомо только одно. Песни Люси Грей Бэйрд всё ещё звучат. Он слышал эхо её голоса в Восьмом, в Девятом, в Одиннадцатом. Сойки-говоруны иммитируют её голос, и миротворцы опускают оружие, и дети на полях замирают, вслушиваясь в пение. Нельзя найти кови, если она не хочет, чтобы её нашли. Кориолан Сноу прислоняется спиной к холодной стене, закрывает глаза и ждёт развязки своей судьбы. Лампочка, отдохнув, снова мигает. Раз. Два. Три. Где-то наверху, далеко, за толщей бетона, настраивают громкоговорители. Игры скоро начнутся.