Баллада об Искуплении

В соседней камере раздаётся крик. Глухой, сдавленный, как будто во сне или в бреду. Кориолан проливает воду, которую принёс один из охранников. «Ты обязан продержаться до Игр, Сноу», — сказал этот человек, но Кориолан не понял сути его слов. Ещё минуту назад, до того, как ему подали воду, он молил о смерти. Он стучал кулаками по стальной двери, заклинал миротворцев сделать их грязную работу прямо сейчас, но те пригрозили, что вырвут его язык, если он не прекратит орать. Лампочка всё так же мигает. В пальцах пульсирует боль. Нагноения нет — чем-то обработали ещё до отправки в Капитолий. Лишь боль напоминает о том, что он ещё жив. Как жив некто в соседней камере. Наверняка этого человека доставили сюда по той же причине: мятеж против власти Капитолия. Значит, есть шанс объединиться с кем-то… Кориолан усмехается собственным мыслям. «Да ты у нас бунтарь, Сноу?» — он задаёт себе этот вопрос голосом Сеяна Плинта в голове. Да, если бы Сеян только мог представить, кем станет его друг, отправивший его в петлю! Если бы он знал, что даже перед лицом смерти Кориолан Сноу не перестанет думать о том, как развалить капитолийскую власть! Эти мысли дают странную надежду. Лампочка останавливается. Она горит тускло. Этот тусклый свет — свет его души, всё, что от неё осталось. «Я был пустым», — Кориолан шевелит губами, произнося слова только мысленно. И снова проваливается в сон. ТРИ ГОДА НАЗАД. ДВЕНАДЦАТЫЙ ДИСТРИКТ. ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ СЛУЖБЫ. В Двенадцатом его бросили из грузовика прямо около штаба — серого здания с решётками на окнах. Над входом висел помятый, испачканный птичьим дерьмом герб Капитолия. У двери курили трое миротворцев. Они были ему незнакомы. Они с презрением осмотрели его с головы до ног, оценив капитолийскую выправку, чистую новенькую форму и его лицо. — Ты Сноу? — спросил первый, высокий, грузный, с лицом, поджаренным на солнце. — Тот самый столичный красавчик, упустивший грязную кови? Второй усмехнулся, выпустив пар изо рта. — А-а, так этот тот самый Джентльмен, — хохотнул третий, пониже ростом, худощавый, с затёкшим глазом. Кориолан ничего не ответил и прошёл мимо, не оборачиваясь на смешки за спиной. В казарме, куда его определили, воняло потом, не стиранными носками, дешёвым крепким табаком и плесенью. Всё те же двухъярусные койки с продавленными сырыми матрасами, а на тумбочках повсюду — немытые кружки. На стене около его койки кто-то вырезал ножом ругательства. Его отправили в самый угол, у окна с разбитой кем-то форточкой: ещё две недели назад ничего подобного не было. По матрасу бегал клоп. — Добро пожаловать на курорт, — сказал парень с верхней койки, заметив его. Лет восемнадцати, рыжий, патлатый, с обветренными полными губами. — Я Джен. А ты, тот самый? — Тот самый, — Кориолан равнодушно бросил котомку и сумку с вещами на койку. — Ну, бывало и хуже, — протянул философски Джен. — У нас тут свои новые порядки. Старшие по званию — старшие по жизни. Лишний раз не пизди, не высовывайся, делай свою работу, и тебя не тронут. Иначе сам виноват. Кориолан запомнил его наставления. Он и не собирался пока высовываться. Всё происходящее до сих пор казалось бредовым сном. Будто у него температура 102,2 градуса по Фаренгейту. Он наблюдал и запоминал. Первая вводная неделя для него стала школой выживания. Командование сменилось. Всех, кого он знал, перевели в другие Дистрикты. Командир Хофф ушёл в отставку по состоянию здоровья. Ни Дылды, ни Улыбы, ни Блохи — никого знакомого, абсолютно новые лица. На следующий день он познакомился с сержантом Корсом — грузным мужчиной с лицом бывшего мясника. Он заставил рядового Гиббсона чистить сортиры голыми руками за то, что тот посмел упасть от усталости во время отжиманий, а когда ему приказали подняться, он резко возразил. Гиббсона перевели сюда из Десятого, он служил уже третий год, и его куртка протёрлась до дыр, а новую не выдавали. — В следующий раз посмеешь мне дерзить, будешь унитазы языком чистить, — сказал Корс, глядя на то, как уводили Гиббсона. А тот молчал. Больше он ничего никому не говорил. Капитан Рейн — тощий седеющий мужчина с маленькими глазками — отбирал у солдат половину жалования «на нужды гарнизона». Нужды эти означали коньяк и девиц в капитанской квартире. — Устав читайте, — усмехался Рейн, когда ему пытались возражать малообразованные выходцы из Дистриктов. — Уставом положено платить бойцам. Я и плачу вам. Остальное — моё. Сослуживцы поразительно покорно сносили его поборы. Они молчали. Всегда. Кориолан наблюдал и запоминал. Правила игры значительно изменились. Не жаловали и новобранцев из Капитолия. Однажды двое «стариков», прослуживших пять лет, загнали в угол Джена и отобрали у него гостинцы, присланные из дома. Джен ничего не мог сделать. Они смеялись, распределяя меж собой шоколад и фрукты. — А ты чего уставился, морда капитолийская, — сказал один из них, заметив пристальный взгляд Кориолана. — Иди отсюда, пока ходить можешь. У нас тут свои законы, и тебя это тоже касается. Кориолан посмотрел на Джена, взглядом спросив, нужна ли ему помощь, но Джен отказался от его участия, и он отошёл. Пока было рано вмешиваться и проявлять себя. Он выжидал подходящего момента. Когда гнев накопится. Не собственный. Хотя и собственный проснулся в нём спустя неделю. Не на миротворцев. Нет. Эти люди — такие же винтики в машине Капитолия, как и жители дистриктов. Ими помыкают, их используют, как заблагорассудится, а когда они ломаются, их выбрасывают на помойку. Кориолан вспоминал отца. Видел ли он на службе, как «доблестные миротворцы» грызутся за еду в вонючей казарме, пока их командование распивает коньяк? Его убили здесь. Ради чего? Кориолан смотрел на сержанта Корса, на капитана Рейна, на «стариков», избивающих новобранцев, и думал: Ради таких, как вы, он отдал свою жизнь? Ответ приходил сам собой. Нет. И тогда в его голове начал созревать план. И всё сложилось как нельзя кстати удачно. На территорию казарм пробралась компания подростков. Они искали еду и набрели на кухню. Правда, поживиться им ничем так и не удалось — патрулирующие миротворцы поймали всех троих ребят и тут же приволокли к капитану Рейну. — Твари, — прошипел капитан, оглядывая оборванцев с головы до ног. Дети молчали. Самый младший, выглядевший лет на двенадцать, заплакал, увидев в руках Рейна тяжёлую дубинку. — Отпустите их! — сказал кто-то из рядовых в строю. Кориолан не успел разглядеть, кто это был: он стоял сзади и наблюдал за происходящим. Рейн повернулся, и от его взгляда сердце забилось быстрее. Он возненавидел произнёсшего эти слова солдата больше, чем кого-либо из воришек. — Это кто сейчас сказал? — он отложил дубинку на стол. Все молчали. — Оглохли, бестолочи? Кто сказал это? Никто не выдавал сослуживца. — Хорошо, — едко улыбнулся Рейн. — Либо вы, суки, говорите, кто это сказал добровольно, либо я заставлю вас всех ответить за эти слова. Тишина была ему неизменным ответом. — Сержант Корс, — сказал Рейн. — В круг. Корс бесстрастно кивнул. Он рявкнул построиться, и солдаты зашевелились, образуя кольцо. Кориолан прежде не знал этого ритуала, хотя слышал от других людей про «стояние в кругу». Провинившегося ставят в центр, и каждый должен бить его по очереди, пока человек не свалится с ног или не умрёт. Но миротворцы предпочитали оставлять в живых. — Ставьте его в центр, — сказал Корс, вытаскивая из-за пояса свою дубинку. — Их, — поправил Рейн, кивнув на подростков. — Пусть посмотрят, а потом… Все поняли, хоть он и не договорил, что будет потом. Самый старший из подростков прижал к себе младшего, тот зарыдал в голос. — Это я, — сказал вдруг кто-то в кольце. Кориолан узнал этот прокуренный голос. Гиббсон. Молчаливый и покорный Гиббсон. — Это я сказал отпустить их. Я. Гиббсон шагнул в центр без всякого страха, хотя лицо у него побледнело. — Любопытно, — Рейн обвёл его заинтригованным взглядом. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто сочувствует дистриктным мразям? — Они не мрази, — возразил Гиббсон. — Они просто голодные дети. — Голодные дети, — передразнил Рейн. — А ты у нас, стало быть, сердобольный? Защитник угнетённых? Он вздохнул и присел на свой скрипучий стул. — В круг его, — бросил он и вдруг задержал свой взгляд на ком-то. — И этого тоже. Кориолан проследил глазами: ещё один солдат, молодой, возможно, моложе него на пару лет, с перевязанной рукой. — За что? — дрожащими губами спросил тот. — Ты посмотрел на меня с осуждением, — сказал Рейн. — Мне не нравится, когда кто-то смотрит на меня с осуждением. Абсурд. И каждый из них понимал это. Но всё равно никто не выступил в защиту молодого новобранца. Гиббсона и его поставили в центр круга. Корс выдал дубинки. — Бейте, — приказал он. — Пока не упадут. Кориолан знал: лучше всего ударить так, чтобы упали сразу, чтобы не мучить их дольше, но никто не хотел в полную силу бить сослуживца, который стал им вместо родного брата. Он наблюдал. В нём не пробудилось жалости. Вместо неё возникло иное, холодное чувство. Это было понимание: вот его шанс. Первый удар пришёлся Гиббсону по плечу. Он охнул, попятился, но устоял. Второй нанесли по спине. Третий — в живот. Новобранец упал после пятого удара. Гиббсон держался дольше. Он смотрел на подростков, которые стояли, глядя на это. Кориолан не бил, он надеялся, что в хаосе чужих взмахов сержант и капитан сочтут, что он тоже ударяет, но тут подобрался Корс: — Бей, Сноу, или сам окажешься в центре. Он занёс дубинку и ударил. Несильно. Почти символически. Гиббсон даже не охнул, только посмотрел на него со смутной тенью благодарности в глазах. Корс это заметил. — Ты бьёшь, как баба, капитолийская морда, — он ладонью ударил Кориолана по плечу. — Я ударил, как вы и просили, сержант, — процедил Кориолан. — Если я ударю сильнее, Гиббсон не встанет ближайшие три недели, а потеря бойца нам в Дистрикте не на руку. Корс посмотрел на него с подозрением, но промолчал. Детей увели. Неизвестно, куда, но точно не домой к семьям. Гиббсона и новичка добили в кругу. Их унесли в лазарет чуть живых, сломанных. Ночью ему не спалось. Он думал про Гиббсона, про подростков, чьих имён даже не знад, про несчастного новобранца. И о том, как повернуть систему против неё самой. Он прекрасно знал, что всё происходящее — произвол. За такое военное министерство должно отправить виновников под трибунал и лишить их всех званий. Но он понимал — писать в министерство себе дороже. Это очередная проверка. Его проверка. На вшивость. Крутя в руках отцовский компас и слушая тихий храп Джена, лежащего сверху, он понял, что нужно делать. Он заставит Волумнию Галл заплатить за принятое ею решение. Больше он не наблюдал. Он начал с тонких намёков. — Странно, — сказал он между делом, чистя картошку на кухне, Джену, — капитан пьёт коньяк и трахает девчонок, а мы тут довольствуемся угощениями в виде дубинок. Джен сурово молчал. Он тоже думал про Гиббсона, лежащего в лазарете. Новобранец очухался быстро и, услышав их разговор, присоединился к их маленькому «швейному кружку». Так они окрестили их компанию. Тигрис присылала ему посылки с едой, а он делился со всеми, прятал от руководства. Благодаря конфетам он завоевал доверие местных медсестёр. С одной, рыжей Кейси, он даже закрутил непринуждённый и ни к чему не обязывающий их обоих роман. Почему именно с одной? Потому что она нравилась сержанту, однако и притронуться к своей юбчонке не давала. Через пару недель он набрал небольшую группу в шесть человек. Миротворцы, у которых порядком накипело. Они видели, как их товарищей несправедливо бьют. Они устали сдерживать гнев. — Подмажем охранников на складах и возьмём оружие, — Кориолан наступил в атаку. — Заручимся поддержкой местных. — Да они нас ненавидят, — возразил Джен. — Полюбят, когда узнают, что мы с ними заодно. — А мы заодно? — уточнил Гиббсон. — Они нужны нам. Он сам не верил в свои слова. Никогда. Это просто игра. Однако его слова убеждали других, что его намерения искренние. План был предельно прост: взять оружие со склада, завербовать местных, захватить казармы, взять в заложники капитана Рейна и взять под контроль Дистрикт, а там навязать свои условия Капитолию. Однако шансов, что всё получится, было ничтожно мало. Но он махнул на это рукой. Главное — раскачать Панем. Главное — заставить Волумнию Галл нервничать. Главное — доказать, что он не пустое место. — Мы сделаем это, — говорил он своим людям. — Мы покажем им, что мы — сила, с которой тоже надо считаться. Сослуживцы верили. Всё пошло не по плану. Накануне их маленького переворота капитан Рейн что-то отмечал. Он был вдрызг пьяный и заглянул в казармы с автоматом. Выстрел поднял всех, как по тревоге. Но солдаты на тот момент и не ложились спать. Кориолан во время тренировки сломал палец и отправился вечером в лазарет. Он предупредил сослуживцев, чтобы они следили в оба за всем, что происходит, и предупредить его в случае чего-то непредвиденного. Кейси была страшно рада видеть его. Она призналась, что её переводят. Во Второй. На её имя пришла рекомендация из Капитолия. Ей было плевать на его палец. Но её прощальные поцелуи были так горячи, что он тоже не смог сдержаться. Когда он был на грани, из казармы донеслись крики и выстрелы. Кейси поспешно вколола ему обезболивающее и наложила на палец шину. Он вернулся из лазарета с замотанным пальцем, когда на плацу перед казармой уже стояли на коленях, заведя руки за головы, его люди. Рядом с ними лежало трое раненных солдат. Рейн возвышался надо всеми с автоматом в руках. — Где вы были, рядовой Сноу? — Рейн осмотрел его с головы до ног и, увидев забинтованный палец, всё понял. — Капитан, я сломал палец, — честно ответил Кориолан. — Твои друзья устроили тут маленький мятеж. Кориолан посмотрел на них. Джен сидел с разбитым лицом. Новобранец, дрожа, прятал взгляд, но даже так виднелся его отёкший после удара глаз. Ещё четверо. Все, кого он собирал несколько недель. — Представляешь, эти суки пытались убить меня, — сказал Рейн. Он прошёлся вдоль строя. — Кто-то их подговорил на это, — продолжил он. — Кто-то умный, наглый. Тот, кого сейчас нет в казарме. Он остановился, направив дуло автомата на Кориолана. — Ты об этом ничего не знаешь, Сноу? — Я только что из лазарета, сэр, — медленно проговорил Сноу, видя, как бешено мерцают глаза капитана. — Удобно, — фыркнул капитан, а затем вновь обратился к мятежникам. — Но кроме того они ранили своих сослуживцев, которые пытались их остановить. Такое не прощается. Корс! — заорал он внезапно громче. Корс, стоявший поодаль и взирающий на всех сквозь дым сигареты, дёрнулся. — Расстреляй всех бунтовщиков. — Капитан? — Корс выронил сигарету. — Сержант, расстрелять мятежников. Джен взглянул на Кориолана, надеясь на хоть какую-то поддержку. Однако Кориолан ничем не мог бы ему помочь. У него даже оружия при себе не было. Выстрелы грянули очередью. Шестеро тел упали один за другим. Их кровь обагрила плац, тёмная, густая. — Этих отведите в лазарет, — сказал Рейн, миновав раненых, и повернулся к Кориолану: — Теперь ты, Сноу. — Что? — Кориолан едва оторвал взгляд от рыжей макушки Джена. — Что, сопляк, ты решил, что я идиот? — Рейн обнажил пожелтевшие зубы в злорадном оскале. — Я пьян, но не выжил из ума. Я знаю, что это ты. — У вас есть доказательства? — спросил Кориолан. — Всех, кто мог бы что-то знать, вы только что расстреляли. — При других обстоятельствах, Сноу, я бы проучил тебя хорошенько и воспитал бы под себя. Но обстоятельства таковы, что я отправляют тебя в Восьмой. Ты едешь сегодня же, без шмоток и без прощаний. Тебе всё ясно, рядовой? — Так точно, капитан, — процедил Кориолан сквозь зубы. Он развернулся и зашагал в капитанскую квартиру. Кориолан стоял над телами своих людей и смотрел, как кровь впитывается в землю. Он не чувствовал ничего. Совсем ничего. Только пустоту.