Словно розовый куст в груди

Среди пышных убранств и звонких балов Елена Лаваль казалась заблудшей душой, чернильным пятном, оставленном на сахарной бумаге. Виной всему были не только тёмные платья и иссиня-чёрные волосы, но и одиночество, цинизм и холод, заключённые в этой женщине. Графиня Лаваль определённо не была несчастной, но несчастье витало вокруг неё незримым облаком Её приглашали на балы и вечера — а как не приглашать вдову графа Лаваля, гениального инженера, свою короткую жизнь положившего на благо Родины? Как не приглашать любимую сестрицу графа Воронцова, дипломата при дворе его величества, любимца публики и завидного жениха? Вот и звали, и радовались, и разговаривали, и улыбались. В отличие от Татьяны Гуриеловой, которая нарушала приличия так вопиюще небрежно, что была ненавидима почти всем Высшим Светом, графиню Елену жаловали. Она же отвечала всем приемлемой благосклонностью, но без попыток сближения. Ни заводила романов, ни шушукалась с дамами, ни раздавала советов дебютанткам. Проводила время только с обожаемым братом и его близкими друзьями. От остальных же была отгорожена прочной, невидимой стеной. Елена Лаваль была одинокой и прекрасной чёрной розой. А Николай Ставрыгин мечтал стать героем, который сорвёт её, пусть даже израня руки в кровь. Он не помнил, когда это началось. Когда он начал следовать за ней неотступно. За шагом — шаг. За балом — бал. За вечером — вечер. Ники мало что помнил о прошлом, бывшим до неё. Память заволокло туманом, и отзвуки её имени смыли всё неважное и несущественное. Осталась только Елена. Он заприметил её уже вдовой. Маленькой графини Леночки Воронцовой он никогда не знал. Она, если верить слухам, была мягче и светлее, наивнее, открытие. Николай не верил. Такие, как Елена рождаются из тьмы, флегмы и холода. Такие, как Елена вырезаются из запретного плода. Елены — вечные вдовы, носящие траур на два года дольше положенного срока. Елены — чёрный дурман, лишающий рассудка. Она покорила его не сразу. Изначально графиня Лаваль Николаю просто глянулась. Женщиной она была симпатичной, образованной и не невинной. Романы с такими скоротечны, но ярки. Страстны. Знал ли он тогда, что такое настоящая страсть? Николай ухаживал за ней — если это можно было так назвать. Целовал руки при встречах, получая в ответ сухую улыбку. Приглашал в танцы — графиня соглашалась, но движения её были скупы, глаза отведены в сторону. Она ни смотрела, ни говорила, ни смеялась и ни кидала намёков. Она была до преступного равнодушна, и желание, возникшее изначально из скуки и лености, начало трансформироваться во что-то огромное, горячее и удушающее. Он засыпает с мыслями о ней — что ещё можно сделать? что сказать? что предложить? Он просыпается с её именем на устах — и с пульсирующей болью между ног, и с дымкой женского образа перед очами. Он задыхался. Ники откидывался на подушки, раскидывал руки. Физическое облегчение не приводило к эмоциональному. Губы сохли, и проводя по ним языком, мужчина вспоминал другие, налитые, вишнёвые. Было душно. Николай понимал, что с ним происходит. Он не маленький мальчик, он образованный мужчина. Жар в сердце, дрожащие кончики пальцев, покрасневшие уголки глаз, снизившийся интерес к другим женщинам — симптомы слишком очевидны. Он вожделеет её, и у его вожделения чёрный оттенок. Как у её вдовьего платья. Однажды Николай застаёт её на балконе. Лунный свет выхватывал одинокую фигуру, потерянную, заблудшую. Это идеальный шанс завести разговор, и Ники не идиот, чтобы его упускать. — Прекрасный вечер, не правда ли? Молчание. Женский взгляд направлен в даль, словно там за горизонтом интереснее, чем с ним. — Восхитительно выглядите, мадам. — Я всегда восхитительна. Её слова — взмах кинжала, обрубающий всякую лесть. Сегодня Елена вновь в чёрном, её волосы убраны наверх, открывая поразительно длинную шею. Как хочется прижаться к ней губами. И вправду, всегда восхитительна. Ники мнётся. Нужно что-то сказать или сделать, но на ум ничего не приходит. Вдруг Елена протягивает ему руку в чёрной кружевной перчатке. До мужчины доходит — они же не здоровались сегодня. Обычно поцелуй руки мимолетен и сух, но той ночью Николай решается изменить правила. Он целует её пальцы: мизинец, безымянный, средний, указательный, большой. Он обхватывает губами костяшки, проводит языком ниже. На мгновение Ники позволяет себе надеяться на соглашение, на разрешение. Как глупо. Елена руку не то, чтобы выдергивает. Просто совершает одно еле уловимое движение, и вот мужчине уже нечего целовать. — Татьяна советовала смазывать перчатки ядом. В следующий раз я так и поступлю. Она высокая, лишь немногим ниже Николая. В её глазах плещется бездна. И эта бездна погребает под собой. — Не подходите ко мне, не трогайте меня. Ваше желание погубит вас, не меня. Считайте, что мои губы всегда сказаны ядом и вы отравитесь, если коснётесь их. Графиня вздёргивает подбородок, проходит мимо, не касаясь даже краем платья. Николай провожает её глазами. Его губы горят, в животе бьются волны жара. Ему душно на открытом балконе. С того дня стало только хуже. Он продолжил волочиться за ней, но на танцы больше не приглашал и завязать разговоров не пытался. Графиня Лаваль оставалась такой же — одинокой, богатой и красивой. Ники менялся. Это сильнее его. Оно разрастается с каждым днём, словно розовый куст в груди. Николай перестаёт интересоваться другими женщинами, перестаёт получать удовольствие от балов или охоты. Он заболевает. Его чувство — не любовь. Точно не светлая и возвышенная её часть. Николай желает Елену, желает обладать ей, желает любоваться ей. Теперь он уверен — во всём мире нет женщины прекрасней. И она должна быть его. Но она не была. «Не зря её нарекли Еленой», — думал ночами Николай, когда красное вино в животе смешивалось с привычным уже жаром. Из-за другой Елены — Елены Прекрасной — началась Троянская война. Красивая женщина — как яблоко раздора. Красота Елены способна свести с ума, погубить, отравить. Отравить. Он продолжает следовать за ней, и та угроза — отравить поцелуем — с каждым днём страшит всё меньше. Он готов отравиться, если это значит познать вкус её губ. Он одержим. Она безразлична. День за днём, день за днём. Николай узнаёт, где она живёт. Поместье инженера Лаваль — не тайна за семью печатями. Иногда ему хочется наплевать на приличия, заявиться к Елене домой и на коленях молить о снисхождении. Иногда он завидует Татьяне Гуриеловой. Ей всё равно на мнение других, она носит красное и презрительно кривит губы. Он же слишком слаб. И слишком подвержен страсти. Николай начинает таскаться к ней под окна. Теперь он сам похож на заблудшую душу. Так же, как и Елена. Он чувствует взгляд. Ники уверен — она смотрит. Защищённая плотной тканью штор, незамеченная, она следит с внимательностью хищной птицы. Но не выходит. На улице осень, льют дожди, балов и вечеров всё меньше. Ники теряет в весе, под глазами залегают тени. Он мало ест, мало спит. И днём, и вечером, и ночью и утром с ним её силуэт. «Выйди ко мне, выйди ко мне, выйди, выйди, выйди». Она не выходит. Николай ходит в расстёгнутом пальто, Николай перестаёт общаться с людьми, Николай болен. Его чувство — точно не любовь. Любовь исцеляет, очищает. Его же чувство тянет на дно, протаскивает коленями по острым камням. Это страсть, самая настоящая, дикая и неуправляемая. Чёрная, грешная, ведущая к страданию. Страсть хороша только там, где есть любовь, как хорошо пламя, ограждённое стенами камина. Бесконтрольный пожар же способен только уничтожать. Николай падает на колени. Должно быть больно, но ему всё равно. Сердце заходится в бешеном ритме, с неба падают капли дождя. Лёгкие печёт. Ему душно и плохо. Перед глазами белая пелена. Он не слышит, не видит, не помнит. Всё, что его волнует — Елена, Елена, Елена. Остальное неважно. На мгновение ему кажется, что он видит её смазанный силуэт, склоняющийся к его губам. Ники улыбается. Его сердце бьётся в последний раз. А дальше — тишина.

***

— Он приставал к тебе? Дмитрий недоволен. Граф Воронцов любил только те проблемы, что создавал сам. Проблемы же, требующие его решения, его раздражали. — Нет. — Елена почти не кривит душой. Поцелуй руки нельзя назвать приставанием, а большего она не допустила. — Он просто желал меня. Маргарита стояла в сторонке. Не ей вмешиваться в разговор брата и сестры, не ей что-то говорить. Не ей рассуждать о страсти. — Любой кто возжелает тебя, умрёт. Всё же слова матушки не были голословны. Елена кивает. Её муж погиб от того же. Елена — самый губительный на свете яд. Самый опасный и самый смертоносный. Любой, кто возжелает её, примет страшную смерть. Непонятно, отчего так происходит. Да Лене и всё равно. Ей нельзя сближаться с мужчинами, ей не познать до конца семейного счастья. Она опасна. Она прекрасна. «Совсем как Елена Троянская». — Ты пойдёшь на похороны? Дмитрий волнуется за неё. Бедный, бедный Дмитрий. Слишком молод для своей должности, слишком тёмен для своих идеалов. Лена не хочет доставлять ему хлопот. — Нет, мне это не нужно. Хватило обнаружить его. Кажется, брат доволен её ответом. Через полчаса они прощаются, и Елена остаётся в комнате вдвоём с Марго. — Ты любила его? — Маргарита спрашивает буднично, между делом, поливая свои любимые розы. Елена вспоминает грустные, преданные глаза Николая, его ухаживание, его улыбки. — Нет. — всё-таки нет. — Не любила. — А зачем тогда поцеловала? — Марго не осуждает, ей искренне интересно. Чувства — слишком сложная вещь для её понимания. — А зачем ты поливаешь розы, которые уже отжили своё? Это была благодарность. А может, милосердие. Но не любовь. Не любовь. Маргарита кивает и продолжает заниматься розами. Ей хватает такого объяснения. «Самое главное — думает Лена — чтобы его хватило и мне». С розового куста опадает целый цветок.